Очерки, представленные в данном издании, позволяют нам увидеть отдельные сюжеты современного состояния тувинской культуры, социокультурных явлений и процессов, а также тенденции развития социального и гуманитарного тувиноведения, которое является составной частью тувинской общественной жизни. С одной стороны, это фиксация временного состояния, а с другой – и в нынешнем виде мы можем разглядеть соединение и архаики, и трансформированных традиций, культурных смыслов с новыми условиями.

Исследовательская логика разворачивается с традиционных тем. Постижение культур с помощью универсальных категорий, распространившееся в отечественном гуманитарном знании с 1970-х гг., начинается с анализа категорий времени и пространства. Я не стала в данном случае отходить от нее и попыталась представить сначала, как понимание времени тувинцами сегодня отражается в их повседневной жизни и трудовой деятельности, экономической культуре, затем рассмотрела проблематику изменения пространственных ощущений.

Мы видим, каким архаичным сегодня кажется понимание времени тувинцами и другими кочевыми народами. Тем не менее это степное время – одна из интереснейших особенностей культуры, которая тесно связана с природными циклами, со вписанностью человека в окружающий мир степных просторов, с предметностью временных маркеров. И эта особенность пока не изжита людьми этой культуры, не сменяется на понимание времени как самоценности и как абстрактный хронометр, в который мы – люди XXI в. – обязаны вписаться. Не изжита и вряд ли будет изжита, пока жива сама культура и ее язык, во многом определяющий логику мышления людей.

С представлением же о пространстве произошли более удивительные вещи: пространство тувинской культуры, так же как и пространство всего мира, стало дополненным в том числе онлайн-пространством, увеличились скорости установления связей, поддержания отношений; однако на этом новом пространстве стали разворачиваться старые связи тувинцев, прежде всего для укрепления родственных отношений, когда-то разорванных.

Это позволяет родственникам возобновлять общую социальную жизнь и даже организованно проводить ритуалы поклонения родовым местам, хозяевам этих мест для того, чтобы укреплять связи тувинцев и духов природы, в которых верят почти все местные жители. И эти убеждения не являются только актом веры, результатами духовного прозрения, нравственного совершенствования. Они базируются на вполне прагматических архаических «контрактах» людей с теми силами, что «управляют» и природой, и самими людьми, их судьбами. Речь идет не столько о бескорыстном желании возрождать традиционные религиозные верования, сколько о том, что люди вернулись к представлениям о прочных причинно-следственных связях, которые установлены между их действиями (прежде всего по отношению к окружающей природе) и последствиями, наступающими после неправильных действий. Истории реальных сил тувинских шаманов, которые могут наказывать за плохие деяния, также не вызывают у людей сомнений.

Вторая религиозная система, которая стала в Туве традиционной, – буддизм – также стала очень популярной, возрождаемой и в личной жизни, и в общественном дискурсе настолько, что теперь тувинцы (как и калмыки, буряты) практически ставят знак равенства между идентичностями – этнической и конфессиональной. Тувинцы – значит буддисты. Не углубляясь в проблематику соотношения традиционалистов и истинно верующих, я попыталась показать, что буддизм обогатил тувинскую культуру в том числе и тем, что расширил, «растянул» идентичность тувинцев, людей локальной, региональной культуры. Считать себя буддистом – для тувинцев значит считать себя людьми одной из мировых культур, практически глобалистами. Буддизм позволил нам задолго до глобализации увеличить идентификационную карту, расширить зону своей культуры далеко за пределы самой Тувы. И тот факт, что сейчас буддизм продолжает развиваться в республике, продолжает роднить тувинцев с буддистами мира – не может не радовать.

Расширение кругозора тувинцев, происходящее в том числе благодаря глобализационным веяниям, влиянию западной культуры, причудливым образом также отразилось и на семейной обрядности. Особенно ярко это видно на примере свадеб, которые за более чем вековую историю из ритуала создания семьи, установления связей между родами превратились сегодня в самых крайних формах – в некие акции семей, призванные потрясти и своих родственников, и противоположную сторону, и других людей – в пышности, в презентации достатка и «силы» рода. Молодежь в этих условиях соревнования родителей и старших родственников вынуждена или мириться с этим, или находить свои способы сделать мероприятие более семейным вплоть до отказа от пышных и дорогостоящих церемоний, или отвоевывает в них места для своих новшеств явно вестернизированного характера.

Соревновательность семей восходит к традициям обособленного существования родоплеменных групп тувинцев, проживавших на разных территориях, имеющих свои диалекты тувинского языка, понимающих различия между собой и поддерживающих порой отстраненное, а порой и конкурирующее отношение друг к другу. Постсоветское время с возобладанием архаических социальных стратегий взаимопомощи своим во враждебном социальном и политическом окружении (когда пала идеология единого советского народа) показало реанимацию этих делений тувинцев на земляческие, кожунные и прочие группы. Поэтому, я считаю, важной приметой времени можно считать и актуальные исследования субэтнических групп тувинцев (не только в самой Туве, но и за ее пределами), а также родовых групп, земляческих – в республиканской общественной жизни. Тема внутренних дифференций этносов – не самая популярная ныне, но тем не менее ее замалчивание, на мой взгляд, не даст понимания сложностей и политической, и социокультурной жизни любого регионального сообщества.

Еще одна практически не исследуемая тема – миграции тувинцев. С одной стороны, их масштаб очень мал, история скудна, не содержит таких трагических страниц, как, например, у калмыков. Но тувинцы в большинстве никогда не любили и не любят уезжать со своей Родины. Не только потому, что они столь патриотичны, но и потому, что переезд, например, в другие российские территории, тем более – за границу, подобен для них перевороту в картине мира. Если в Туве они большинство, это их территория, здесь со всех уголков слышна тувинская речь и все знакомо, то за пределами республики представители большинства сразу меняют свою социальную значимость: становятся представителями меньшинств, причем далеко не всегда с приязненным отношением коренных жителей. Да, уровень жизни в республике низкий, да, это один из самых бедных регионов России, и кому-то приходится переезжать в поисках лучшей доли, заработков. И мигрирующие тонким ручьем, но потекли. Однако они не теряют связи со своей малой Родиной.

Все эти перемены, происходящие в тувинской социокультурной жизни, нуждаются в исследованиях, причем с разных сторон, с разных методологических позиций. Поэтому я специально добавила к очеркам также и очерки этносоциологических исследований тувинцев, история которых показывает сначала активное и бурное развитие отрасли, но в последние годы определенный застой. Тем не менее если мы взглянем на само развитие научного знания с точки зрения состава ученых, их отношения к самой культуре, условно разделим их на инсайдеров и аутсайдеров, то мы увидим новый исследовательский потенциал, который заложен в самом положении инсайдеров, в их знании тувинского языка, понимании ими культурных смыслов, ценностей, концептов. И этими исследовательскими перспективами и возможностями, я полагаю, мы должны воспользоваться, чтобы получить более объемную картину современной культуры тувинцев.