В отличие от промежуточной книжной торговли, структура которой характеризовалась наличием крупного концерна и ограниченного числа средних предприятий, большое количество и разнообразие компаний, участвующих в книжной торговле, затрудняло целенаправленный доступ гослитбюрократии. Книготорговцы также принимались в Палату через гау-старост и гау-советников профассоциаций, которые, в свою очередь, принимали решения на основании оценок, сделанных окружными старостами и советниками. В сохранившихся отчетах по гау Большой-Берлин за 1936 год в качестве причин отклонения заявлений о приеме – помимо народнохозяйственных соображений – называются также недостаточный профессионализм в книготорговле или сбыт низкосортной литературы[1000]. Политически мотивированным в узком смысле был лишь один случай отрицательного заключения: владелец книжного магазина в Шёнеберге был интернирован в концентрационный лагерь, «потому что продавал научную и национал-социалистическую литературу, а также запрещенную и нежелательную литературу»[1001]. Одинаково предосудительной считалась и чрезмерная ориентация на прибыль. Одного из книготорговцев на западе Берлина ответственный районный староста охарактеризовал как «прототип коммерческого менеджера, представляющего опасность для немецкой книготорговли, поскольку он рассматривает книги лишь как товар, а не как продукт умственного труда»[1002]. А вот заявление книготорговки из Шарлоттенбурга было одобрено, несмотря на некоторые сомнения по поводу ее профпригодности: «благодаря всему ее настрою и внушающей доверие позиции она ведет свое небольшое дело в соответствии с книжной политикой Третьего рейха»[1003]. Еще одного заявителя из западной части Берлина похвалили как «старательного молодого книготорговца» за то, что он ариизировал бывший еврейский бизнес[1004].

Начиная с 1935 года усилия по ликвидации неарийских сотрудников розничной книготорговли и букинистических магазинов активизировались. В то время как рядовые служащие последовательно исключались без предоставления им отсрочек, как это было в случае с издательствами, Палата рассматривала каждый случай владельцев, управляющих и уполномоченных представителей 133 компаний индивидуально[1005].

Например, лейпцигскому книжному магазину Josef Saul Ardel разрешили продолжать работу до 1938 года, поскольку от своего зарубежного бизнеса он получал иностранную валюту и все еще ожидал «значительные причитающиеся суммы» от экспорта книг в Грецию и Болгарию[1006]. Вильгельм Заломон также подчеркнул «приоритет своего экспортного книжного магазина» Francken & Lang в Нюрнберге, который получал ежегодный доход в иностранной валюте почти на 100 000 рейхсмарок. Еще в марте 1936 года Артура Арндтхайма, управляющего директора торгового дома Römischer Kaiser в Эрфурте, обязали распродать остатки и подвергли «немедленному запрету на закупку новой литературы любого вида». Однако, хотя ответственный гау-староста из Книготорговой группы в декабре 1936 года доказал у него «недопустимую продажу книг», в марте 1937 года Палата предоставила ему окончательную отсрочку. 65-летний Альберт Карлебах из Гейдельберга ходатайствовал о «продолжении своего дела до конца жизни», ссылаясь на «специализацию своего букинистического магазина на Бадении и Палатине». 63-летний Альберт Кон вместе с юрисконсультом регионального отделения по Средней Германии Центрального объединения немецких граждан еврейского вероисповедания 5 марта 1937 года в рамках личного визита подал письменное заявление в Палату о том, что в случае продажи его лейпцигского книжного магазина Janus вместе со специализированной букинистикой по естественным наукам у него «не останется средств к существованию».

Подобная участь грозила еще нескольким пожилым книготорговцам. 71-летний Рихард Франк просил разрешить ему проработать в сфере RSK еще несколько лет, чтобы получить пенсию. Макс Харрвиц, 77 лет, 25 февраля 1937 года просил Палату о гуманном обращении. Он хотел постепенно свернуть свой старый букинистический магазин (литература прошлых веков, которая поставлялась в библиотеки и музеи, например, в Британский музей в Лондоне). О смене профессии или эмиграции для него не может быть и речи. 68-летний Альберт Йолович обращал внимание Палаты на то, что он торгует книгами уже 50 лет и «очень страдает». Его магазин в Берлине специализировался на поставках полоники в немецкие государственные библиотеки и органы власти. Он просил продлить срок, поскольку ликвидацию компании, которая в октябре 1937 года отметила бы 75-летие, «с таким количеством обязательств […] невозможно осуществить за три месяца, на это уйдет несколько лет». «Учитывая его возраст (74 года)» и трудности с продажей берлинского магазина и антикварной лавки, Франц Зеелигер запросил отсрочку на 3–6 месяцев. Отто Ротшильд, исполнительный директор берлинского букинистического магазина Altmann, в ходатайстве от 20 февраля 1937 года подчеркивал, что он «потомок семьи, прожившей в Германии более четырех поколений», и чувствует «тесную связь с немецкой культурой и немецким культурным наследием». Он просил у Палаты аннулировать решение об исключении.

Отто Ландсберг, вместе с отцом Морицем и братом Вальтером державший в Ольденбурге магазин книг и предметов искусства с антикварной лавкой, 30 октября 1935 года получил от Союза книготорговцев рейха уведомление, что в «ходе исключения неарийских лиц из книготорговых предприятий […] в ближайшем будущем потребуется и ваш выход из Союза»[1007]. Однако ему предоставляли «возможность самостоятельного решения» и просили до 15 ноября сообщить, «к какому кратчайшему сроку Вы сможете осуществить продажу Вашей компании подходящему арийскому лицу или ликвидацию Вашего предприятия». Чтобы усилить давление, вице-президент Висман 31 декабря был «к своему сожалению вынужден» исключить Морица Ландсберга из Палаты, так как «Вы еврейского происхождения» и потому «непригодны для работы в профессии, занятой посредничеством культуры». 16 января 1936 года три владельца подали апелляцию на исключение. Прежде всего они ссылались на многолетний профессиональный опыт: Мориц Ландсберг с 1877 года работал в книжном магазине, основанном его отцом еще в 1836 году, а его сыновья Отто и Вальтер – с 1920 года. Их благонадежность также «не может вызывать сомнений, тем более что еще 15 июля 1934 года они были приняты […] в Рейхспалату культуры». Для трех задействованных семей исключение имело бы «серьезные экономические последствия, поскольку, с учетом возраста, профессиональной подготовки и общих сложностей открытия другого предприятия, любая иная возможность зарабатывать на жизнь крайне ограничена». По крайней мере, обжалование привело к отсрочке, из-за внешнеполитических соображений в контексте олимпийского года Германии продлившейся 12 месяцев. 24 декабря 1936 года Вильгельм Баур установил для Морица Ландсберга окончательный срок – 31 марта 1937 года – для продажи или ликвидации компании. Повторной апелляцией от 1 февраля 1937 года владельцы попытались выиграть время. Однако их положение на переговорах лишь ухудшалось, покупатель никак не находился, а референт Палаты Бишофф, ответственный за ариизацию книжной торговли, настаивал на скорейшем решении дела. Учитывая оборот в 21 000 рейхсмарок за 1936 год и складскую стоимость в 19 500 рейхсмарок, семейство Ландсбергов затребовало покупную цену в 25 000 рейхсмарок. Предположив, что «Ландсберг с самого начала хотел сорвать продажу необоснованно завышенными требованиями», Бишофф в конце мая 1937 года вызвал владельцев к начальнику полиции в Ольденбурге, чтобы заставить их доказать состоятельность своих запросов. Ввиду безнадежности положения Мориц, Отто и Вальтер Ландсберги 11 июля заключили с бременским арт-дилером Генрихом Ф. Йорденсом договор о покупке, который далеко не соответствовал их первоначальным ожиданиям. Из покупной цены в 7100 рейхсмарок новый арийский собственник заплатил наличными лишь 500, взяв на себя также 5661,03 рейхсмарок задолженностей книжного магазина. Оставшаяся сумма должна была выплачиваться ежемесячными платежами по 100 рейхсмарок, начиная с 1 января 1938 года.

В конечном итоге ни валютные поступления, ни поставки специальной литературы, ни традиции компании, ни немецко-национальные убеждения, ни социальные трудности не могли воспрепятствовать ариизации или ликвидации магазинов. Когда в июле 1937 года истек срок действия «немецко-польского соглашения о защите меньшинств», Людвиг Фройнд в Бытоме, Карола Грэтцер в Гливице и Фриц Ринг в Берлине также оказались вынуждены продать свои книжные магазины[1008]. В том же году, в связи с ариизацией концерна Вертхайма утратило силу спецразрешение для Урсулы Вертхайм[1009]. С момента передачи активов ее мужем Георгом Вертхаймом в 1934 году она была официальной владелицей крупнейшего торгового дома Берлина с книготорговым отделом на Лейпцигерштрассе. С июля 1937 года еврейским книгораспространителям, пока еще допускавшимся спецдепартаментом Хинкеля, разрешили обслуживать исключительно еврейскую клиентуру[1010]. К ней относились «все евреи на территории Германского рейха, как это определено Нюрнбергскими законами и постановлениями о порядке их исполнения, все предприятия еврейской прессы и книготорговли, допущенные спецуполномоченными, ассоциации и организации, входившие в Союз еврейских культурных объединений рейха, общины еврейских синагог, еврейские школы, еврейские дома учения, еврейские ассоциации и организации на территории Германского рейха, допущенные Рейхсминистерством внутренних дел, евреи негерманского гражданства». Этой группе лиц разрешалось приобретать только еврейскую литературу. На прочую «литературу, представляющую общий еврейский интерес, но написанную нееврейскими авторами», на «произведения еврейских авторов, опубликованные арийскими издательствами» и на ввоз еврейской литературы из-за границы в каждом отдельном случае требовалось получить разрешение спецуполномоченного. 48 еврейских книгораспространителей, еще существовавших в августе 1938 года, в результате погромов в ночь с 9 на 10 ноября к концу года были закрыты[1011]. В Палате оставались только те книготорговцы, которые в качестве евреев на четверть или вступивших в родство с евреями смогли получить спецразрешение.

Помимо еврейской розничной книготорговли и букинистики, под особое подозрение Палаты попадала разъездная и почтовая книготорговля, то есть продажа не в магазинах, а через представителей или рекламу в буклетах и газетах. Через основанный в апреле 1934 года Консультационный центр по разъездной книготорговле Палата получила точное представление об их коммерческой практике. Кроме того, 22 октября 1936 года был издан «Запрет на создание магазинов разъездной книготорговли и книги-почтой»[1012], чтобы управлять количеством занятых в этом секторе предприятий. Другой проблемной сферой торговли, с точки зрения Палаты, были вспомогательные и малые книготорговые предприятия. В феврале 1934 года в Палату принимались владельцы таких компаний, чей оборот от книжных магазинов составлял 50 % от общего годового оборота, но не превышал 10 000 рейхсмарок[1013]. После обособления Биржевого союза от Палаты, Союз книготорговцев Германского рейха составил «Основной список вспомогательных и малых предприятий»[1014]. Обязанность подавать в BRB заявку на включение в этот список распространялась на все книготорговые точки, которые функционировали как зависимая часть розничного бизнеса, оборот которого от продажи книг составлял не менее 10 % от общего оборота[1015]. Однако все эти меры регулирования отнюдь не гарантировали, что книготорговцы действительно соблюдают распоряжения Палаты по ведению бизнеса. В апреле 1936 года в статье под заголовком «Реакционная книготорговля» Das Schwarze Korps критиковала тот факт, что «злонамерение до сих пор обнаруживается в широких кругах всей немецкой книготорговли, среди розничных магазинов и платных библиотек даже больше, чем в издательской среде»[1016]. Хрестоматийные труды Гитлера и Розенберга, выставленные в витринах книжных магазинов, – «зачастую лишь политические фиговые листочки, которыми господа книготорговцы пытаются прикрыть свою откровенно реакционную позицию». Дескать, за немногочисленными сочинениями ведущих представителей нацистского государства «к сожалению, слишком часто громоздятся порождения либерального или однобоко конфессионального мышления, на публикацию которых до сих пор идут немецкие издатели». В статье предлагалось проверить книжные – а в особенности, букинистические – магазины на западе Берлина и в Лейпциге, центре книготорговли, чтобы выяснить, сколько «вредных и нежелательных» произведений, индексированных Палатой, там еще можно купить. За доносом последовали обыски в лейпцигских книжных магазинах и букинистических лавках весной 1936 года[1017]. Гестапо удалось «извлечь на свет» большое количество запрещенной литературы. В административном округе Кёнигсберг в мае 1936 года гестапо конфисковало около 3000 изданий в 63 книжных магазинах.

По результатам выборочных проверок было решено провести «тщательную ревизию всех книготорговых предприятий». С октября 1936 года по июнь 1937 года по всему рейху «молниеносно» прошли обыски примерно в 5000 книжных магазинов, букинистических лавок и платных библиотек. В административном округе Дюссельдорф отделение дюссельдорфской госполиции в сотрудничестве с главным западным отделением Службы безопасности провело с сентября до ноября 1936 года в общей сложности 38 операций[1018]. У 898 предприятий было конфисковано не менее 37 040 томов. В итоговом отчете для гестапы глава дюссельдорфского отделения госполиции сообщил, что книготорговцы в целом «удовлетворены», что «из их складов и магазинов была изъята подобная литература». Однако многие «сожалели», что им «не удалось получить список [вредной и нежелательной литературы], чтобы сразу после получения заказов от населения знать, можно ли вообще приобретать данные книги». Отсутствие информации из списка неоднократно приводилось в качестве оправдания относительно большого количества запрещенных книг, обнаруженных в магазинах. В административном округе Кобленц в октябре 1936 года агенты местного подразделения СБ и сотрудники отделения госполиции «планомерно и молниеносно» обыскали в общей сложности 61 книжный магазин и библиотеку[1019]. Здесь также было изъято значительное количество запрещенной литературы. Обзоры запрещенной литературы, конфискованной у книготорговцев в двух административных округах, гестапа направила в Палату «с просьбой принять необходимые по их усмотрению меры»[1020]. Затем Палата вынесла многочисленным книготорговцам предупреждения и дисциплинарные взыскания[1021].

Общее число порядка 300 000 конфискованных и изъятых произведений показалось национал-социалистическим литературным функционерам «неожиданно высоким», учитывая, что прошло уже больше трех лет после «внутренней и внешней реорганизации немецкой литературы». В качестве причин удручающего итога в Общем докладе назывались политическая несостоятельность отдельных книготорговцев и их преимущественно экономическая ориентированность, секретность «Списка 1 вредной и нежелательной литературы», реклама «нежелательных произведений, авторов и издателей» в специализированных журналах, таких как Börsenblatt, или в каталогах и библиографических указателях, а также «недостаточную литературную подготовленность» офицеров гестапо, которые использовали «технику обыска, недостаточно приспособленную к лабиринтам книготорговых предприятий». С большим непониманием отмечалось, что даже у назначенных BRB старост «приходилось проводить особенно масштабные конфискации, так как в своем служебном положении они, очевидно, чувствовали себя в безопасности от обысков». Среди конфискованных книг были произведения эмигрировавших и еврейских авторов, марксистская и конфессиональная литература, произведения, направленные против национал-социализма, «бульварщина и грязь», порнографические изображения.

Главное управление СБ считало, что запрещенная литература уже «большей частью изъята из книжной торговли»[1022]. Однако «периодические обыски» все еще полагались необходимыми, поскольку «книжная торговля, в первую очередь букинистическая, неоднократно наводнялась большим количеством запрещенной литературы из частных библиотек» и поскольку «не было возможности постоянно информировать книжную торговлю о запрещенных книгах». Новая редакция Постановления Палаты «О вредной и нежелательной литературе» от 15 апреля 1940 года, по которой теперь запрещалось и хранение индексированной литературы, дала в руки гестапо и СБ дополнительную легитимацию для принятия мер против книжной торговли. «В свете последних событий» Палата в январе 1941 года опубликовала в Конфиденциальных ведомостях для Профассоциации книготорговли информацию для своих членов об их обязанности «предоставлять в распоряжение гестапо запрещенные и вредные книги или приводить их в негодность путем разрывания и хранить в обособленном помещении до тех пор, пока они не будут переданы для списания в макулатуру»[1023].

После начавшейся в 1941 году депортации еврейских граждан их личные библиотеки с большим количеством запрещенной литературы попали в букинистические магазины, особенно в крупных немецких городах. Поэтому весной 1942 года Палата предписала букинистам «немедленно отбраковать вредную и нежелательную марксистскую и еврейскую литературу» в своих книжных фондах, приобретенных, как правило, на аукционах, и либо списать ее в макулатуру, либо передать Немецкой библиотеке в Лейпциге[1024]. Продажа научной литературы еврейских или полуеврейских авторов, которая до конца 1942 года еще дозволялась при наличии спецразрешения, с 1943 года оказалась под полным запретом для книготорговцев и издателей[1025]. Однако для самого гестапо было практически невозможно контролировать, как розничная книготорговля и букинистика соблюдают это предписание, поскольку и у него не было «достаточно документов о том, кто, собственно, еврей или полукровка».

Несмотря на подробные инструкции, «просветительские» статьи в книготорговых журналах и политические тренинги, полностью прекратить продажу запрещенной литературы так и не удалось. Помимо большого количества законодательных регламентаций и специальных положений, это было связано, прежде всего, с ощутимым начиная с 1941 года несоответствием между возросшим спросом и сократившимся предложением. В начале мая 1942 года в Börsenblatt Палата сетовала, что «обусловленный войной дефицит нового материала для чтения» побуждает книготорговцев «то и дело обращаться к нераспроданным, устаревшим и отчасти низкосортным книжным запасам, дабы удовлетворить желания покупателей»[1026]. Обращаясь в первую очередь к представителям розничной и антикварной книготорговли, Йост предостерегал: «Кто пользуется военной конъюнктурой, чтобы распространять бесполезный залежалый товар или политически нежелательные книги, тот нарушает свой профессиональный долг и будет привлечен к ответственности». Тем не менее, в Конфиденциальных ведомостях для Профассоциации издательского дела от 20 июня 1944 года, ссылаясь на «многочисленные имеющиеся» доклады, в очередной раз высказывалось недовольство тем, что розничные книжные магазины, а в особенности букинистические, «все чаще предлагают пережиточную, давно устаревшую, политически и мировоззренчески сомнительную литературу»[1027].

Наряду с Домашней немецкой библиотекой и Книжного объединения Гутенберга в тройку крупных книжных сообществ входило Немецкое книжное сообщество, основанное в Берлине в 1924 году[1028]. В экспертном заключении, подготовленном Содружеством книжных сообществ в Рейхспалате письменности по заказу Рейхсминистерства пропаганды в июле 1934 года, число членов оценивалось в 156 000–200 000 человек. Общий оборот Немецкого книжного сообщества в 1934 году составил около 4 млн рейхсмарок. К этому добавились доходы в размере около 120 000 рейхсмарок, полученные отделом закупки книг от продаж в пяти магазинах в Берлине, Франкфурте-на-Майне, Гамбурге и Дрездене, и около 50 000 рейхсмарок от отдела книги – почтой. Владельцем компании был Пауль Леонхард. После его смерти все акции перешли к вдове Эрне, поэтому в 1933 году Немецкое книжное сообщество считалось «арийским» предприятием. В том же году в наблюдательный совет были назначены два члена НСДАП: писатель К. М. Кён, занявший также пост председателя, и Вильгельм Баур (до сентября 1936 года). Несмотря на то что Немецкое книжное сообщество можно было считать «прошедшим гляйхшальтунг», в 1936 году Палата все еще сомневалась в идеологической надежности многолетних руководителей Генриха Зимера и Пауля Гютцлаффа. Недоверие подпитывала информация из Экономического управления немецкой книготорговли, которое в данном случае также оказалось орудием органов цензуры. В Палату неоднократно сообщали о запрещенных наименованиях – к примеру, о книгах Томаса Манна, Валериу Марку, Георга Форстера и подборке «Немецкие новеллы» с текстом Стефана Цвейга, – которые были доставлены за границу Немецким книжным сообществом и рассчитаны в рамках компенсационного книжного экспорта. Однако Палата была вынуждена согласиться с мнением двух управляющих, что, учитывая общее количество около 1,5 млн ежегодно экспортируемых книг, речь шла о «случайных организационных ошибках». Кроме того, в письме от 22 апреля 1937 года руководство компании предложило во всех нюансах показать Палате «меры предосторожности, принятые нами в отношении вредных и нежелательных произведений в наших помещениях», а также представить протокол, составленный по результатам уже проведенной гестапо проверки книжного склада и каталогов в Берлине. В 1940 году «Немецкое книжное сообщество» было объединено с C. A. Koch’s Verlag под руководством Эриха Земрау и Густава Энда[1029].

После реорганизации имущественных отношений и предлагаемых программ Палата во время войны начала все чаще вмешиваться в работу книжных сообществ. Изданное в конце сентября 1940 года распоряжение ставило создание новых книжных сообществ или их присоединение к существующим книготорговым предприятиям в прямую зависимость от одобрения президента Палаты[1030]. Книжные сообщества могли распространять лицензированные издания только через год после выхода оригинального издания. «Одновременный выход произведения» в издательстве и в книжном сообществе допускался при условии, что книги, предлагаемые книжными сообществами, будут отличаться от оригинальных изданий переплетом. 1 августа 1941 года всем книжным сообществам запретили принимать новых членов[1031]. Хотя реклама внутри страны была полностью запрещена, Книготорговая группа по соображениям пропаганды настоятельно рекомендовала управляющим книжных сообществ активизировать рекламу за рубежом. С 1942 года книжным сообществам разрешалось поставлять своим членам только 50 % книг, оговоренных в договоре как полагающиеся[1032]. От этих ограничений освобождались только иностранные члены[1033]. Такова была реакция Палаты на обусловленный войной дефицит издательского производства. По сути, государственные меры регулирования обеспечивали прежде всего доли участия Домашней немецкой библиотеки и Книжного объединения Гутенберга в высококонкурентном книжном рынке, то есть тех книжных сообществ, которыми владела партия.