В декабре 1933 года берлинский писатель и издатель Вильгельм Ясперт обратил внимание Рейхсминистерства пропаганды на то, что с момента прихода фюрера к власти было запрещено и конфисковано более 1000 печатных изданий[824]. В этом участвовало не менее 21 ведомства, что посеяло значительную «тревогу […] в среде читающей публики, но в первую очередь – розничных магазинов и издательств». Ясперт считал, что «настало время либо прекратить запреты в принципе, либо создать центральное ведомство, в которое можно будет обратиться как в момент сдачи рукописи в печать, так и до того, или которое в качестве единственного официального органа будет впоследствии запрещать уже изданные книги». В завершение он также упомянул о негативной реакции в зарубежной прессе. Ведь о запрете книг сообщалось не только в Deutsches Kriminal Polizeiblatt и Deutscher Reichsanzeiger, но и «в литературных приложениях почти всех газет, включая крупную ведущую всенародную периодику». Спустя больше года после этого заявления руководитель Литотдела Рейхсминистерства пропаганды был вынужден признаться своему министру, что система запрета книг пребывает «в плачевном состоянии»[825]. К середине декабря 1934 года не было «единого свода, а следовательно и единых стандартов и директив […], по которым в каждом конкретном случае издается запрет». Висман предложил, чтобы запреты на книги издавались не министерством, а президентом Рейхспалаты письменности на основании § 10 и § 25 Первого распоряжения о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры» – «при широком, по возможности даже полном недопущении полиции». В январе 1935 года Висман также рекомендовал составить «рейхссписок запрещенной и конфискованной литературы»[826].

По этому предначертанному пути пошло Распоряжение «О вредной и нежелательной литературе» от 25 апреля 1935 года[827], поручавшее Палате вести два запретительных списка. Первый содержал книги и сочинения, которые «ставят под угрозу национал-социалистическую культурную волю» и поэтому не могут распространяться ни публичными библиотеками, ни «книжной торговлей в любой форме (издательства, книжные магазины, книга – почтой, разъездная книготорговля, платные библиотеки и т. д.)». Второй список включал вредные для молодежи произведения, которые до сих пор были запрещены в соответствии с Законом «О защите молодежи от бульварных и грязных сочинений», отмененным 10 апреля 1935 года. Индексированные произведения запрещалось выставлять в витринах и на книжных стендах, продавать через книготорговцев, не имеющих торгового зала, и выдавать на руки лицам, не достигшим 18 лет. Нарушителям этих положений грозило исключение из Палаты за недостаточную благонадежность и пригодность, а в менее тяжких случаях – наложение штрафа. Заявки на включение произведений в один из двух списков можно было подать на имя президента Палаты, который принимал решение по согласованию с рейхсминистром пропаганды. В случае с научной литературой включение в Список 1 было возможно только в том случае, если рейхсминистр воспитания подавал заявку на запрет или давал на него согласие. Все запреты, уже изданные «в соответствии с прежними положениями», оставались в силе.

Однако в циркуляре от 16 мая 1935 года Министерство внутренних дел рейха и Пруссии обратило внимание всех полицейских властей на то, что задачи, возложенные на них согласно § 7 Указа «О защите немецкого народа», не затрагиваются новым распоряжением Палаты[828]. В соответствии с чрезвычайным постановлением от 4 февраля 1933 года за конфискацию и изъятие печатной продукции продолжали отвечать гестапа на территории всей Пруссии, управления госполиции и отделения на местах, а также «полицейский президент в Берлине как орган земельной полиции (действующий на всей территории государства), в тех случаях, когда нарушение морали и приличий угрожает обществ. безопасности или порядку»[829]. Получалось, что задуманная унификация системы книжных запретов, едва успев вступить в силу, уже изобиловала прорехами.

Например, в конце 1935 года Рейхсминистерство пропаганды было вынуждено принять к сведению «серию ошибочных запретов книг» со стороны Баварской политической полиции и Центрального управления земельной полиции Баварии[830]. Для главы министерского правового отдела Шмидт-Леонхардта этот случай был лишь «новым звеном в длинной цепи локальных мер, которые внесли в политику руководства рейха сумбур и сумятицу». Суть проблемы он видел в том, что Рейхсминистерству пропаганды приходилось «с момента своего создания отстаивать единообразное и фактически правильное регулирование» вопросов, входящих в сферу его ответственности. «Лишь несоизмеримыми усилиями» удавалось «то тут, то там достигать предварительных соглашений», на практике себя не оправдавших. Поэтому административный юрист рекомендовал своему министру еще раз четко прописать сферу полномочий Рейхсминистерства пропаганды «решением фюрера». Когда возобновившиеся переговоры между Рейхсминистерством пропаганды и Рейхсминистерством внутренних дел по вопросу о системе запрета книг и прессы в очередной раз не увенчались успехом[831], статс-секретарь Ламмерс наконец добился от Гитлера принятия соответствующего решения.

15 апреля 1936 года Геббельс получил желанное подтверждение своих полномочий во всех сферах деятельности Рейхсминистерства пропаганды, «включая полицейские задачи»[832]. Циркуляр рейхсминистра пропаганды от 7 мая диктовал правительствам всех земель, верховным начальникам окружного управления и начальнику полицейского управления в Берлине будущий порядок проведения запрета книг[833]. Согласно инструкциям, книги можно было конфисковать и изымать лишь в том случае, если они входили в «Список нежелательных произведений», который вела Рейхспалата письменности. Для включения неугодных произведений в список необходимо было обратиться к президенту Палаты. В случае претензий к книгам, опубликованным за рубежом окончательное решение Геббельс оставлял лично за собой. В экстренных случаях полицейские власти были уполномочены проводить предварительную конфискацию, о причинах которой надлежало незамедлительно проинформировать рейхсминистра пропаганды.

Гослитбюрократия теперь обладала формальной властью, чтобы книги запрещались по ее предписаниям. Однако до содержательного решения проблемы было еще далеко. Объявленный в распоряжении от 25 апреля 1935 года «Список 1 вредной и нежелательной литературы» был представлен лишь в конце 1935 года по состоянию на октябрь. Список, разбитый на отдельные издания, собрания сочинений и журналы, был, по сути, компиляцией уже существующих запретительных индексов, в частности, опубликованного Баварской политической полицией осенью 1934 года «Перечня печатных изданий, конфискованных и изъятых полицией и запрещенных для платных библиотек», в котором содержалось 6834 наименования в общей сложности 2293 авторов[834]. Список Палаты содержал 3601 отдельное наименование и 524 общих запрета. Под запрет попало большое количество еврейских авторов, но индексация научно-популярной и художественной литературы не основывалась исключительно на расистских критериях. Среди запрещенной политической литературы были тексты рабочего движения в Германии и ведущих представителей СДПГ, труды о русской революции и возникновении Советского Союза, а также сочинения КПГ, работы отдельных национал-консервативных авторов, литература «Черного фронта» Отто Штрассера, все труды убитого предводителя Штурмовых отрядов Эрнста Рёма и все посвященные ему работы, конъюнктурная литература о национал-социализме и расовых исследованиях, книги о политической системе Веймарской республики и все сочинения ряда пацифистов. Индексация юридической литературы особенно затронула еврейских правоведов[835]. Нежелательными и вредными оказались также тексты Исповедующей церкви, труды по антропософии, психоанализу, женской эмансипации, прерыванию беременности, натуризму, а также просветительская литература на тему сексуальности и однополых отношений, эротика и бульварная литература. В разделе беллетристики была представлена почти вся литература модерна и авангарда – не только немецких, но и зарубежных авторов.

Как и все остальные запретительные перечни, Список 1 носил гриф «Строго конфиденциально! Только для служебного пользования!»[836] Первоначально информацию о включении новых наименований в список планировалось регулярно публиковать в Deutsches Kriminalpolizeiblatt и Börsenblatt[837]. Практикуемая конфиденциальность преследовала две цели: во-первых, избежать дальнейших иностранных нападок на культурную политику национал-социализма[838]; во-вторых, заставить немецкую книготорговлю сотрудничать со своим профессиональным представительством и Литотделом Рейхсминистерства пропаганды[839] – в случае сомнения там можно было получить информацию об индексированных произведениях. Предполагалось также, что книготорговцы будут по собственной инициативе развивать необходимое «чутье» на нежелательные и вредные произведения. В первое время Список 1 постоянно расширялся Палатой. С июля 1936 года решения о запрете принимались на регулярных запретительных конференциях, в которых под председательством главы Литотдела участвовали представители Палаты, комиссии Булера, гестапы, главного управления Службы безопасности и Рейхсминистерства воспитания[840].

Новые запрещенные книги вносились в печатные перечни через разные промежутки времени[841]. Однако вскоре стало очевидно, что эти дополнения, как и основной список, непригодны для использования на практике. Это было связано с тем, что государственный запретительный индекс не содержал никакой информации об издательстве, месте или годе издания отдельных запрещаемых произведений или собраний сочинений. Кроме того, в запретительных списках было много ошибок в написании и категоризации авторов, а также в указании названий книг и серий, что объяснялось не только поспешностью их составления, но и профессиональной некомпетентностью соответствующих ведомств[842]. Поэтому в связи с масштабным разделением обязанностей между отдельными палатами Рейхспалаты культуры и Рейхсминистерством пропаганды ответственность за рассмотрение заявок на запрет с 1 апреля 1938 года была передана Литотделу. С этого момента Палата была уполномочена лишь следить за тем, как министерская бюрократия вносит запреты на книги в «Список вредной и нежелательной литературы»[843]. С декабря 1938 года Геббельс сохранил за собой исключительное право выносить решение о запретах во всей сфере деятельности своего министерства[844]. В конце 1939 года было представлено фундаментально переработанное и дополненное новое издание «Списка вредной и нежелательной литературы»[845]. Он был составлен по поручению Рейхсминистерства пропаганды сотрудниками Библиографического отдела Немецкой библиотеки. Библиотекари исправили и дополнили запретительные списки 1935–1937 годов, включив в них все издания, запрещенные до 31 декабря 1938 года. В предисловии дополнительно подчеркивалось, что включенные в список произведения запрещены «во всех изданиях», в том числе, если они публиковались разными издательствами[846]. Запрет распространялся также на «все переводы, независимо от того, включены они в список или нет». В общей сложности список теперь содержал 4175 отдельных наименований и 565 общих запретов[847]. Кроме того, были введены запреты на серии и журналы и, впервые, индексированы отдельные издательства со всей их продукцией.

Новое издание «Списка 1» содержало официальную ссылку на специальные запретительные полномочия рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции в Рейхсминистерстве внутренних дел. Необходимость этих спецполномочий диктовалась тем, что Распоряжение Палаты «О вредной и нежелательной литературе» не соответствовало правовым возможностям Чрезвычайного Указа рейхспрезидента от 28 февраля 1933 года. Закрепляемая в нем отмена фундаментального права на свободу слова давала Политической полиции неограниченные возможности для борьбы с политическими и идеологическими противниками[848]. Еще одним недостатком распоряжения Палаты было то, что только ее члены обязывались соблюдать запрет на распространение. В случае необходимости это ограничение мог снять Гиммлер, по собственной инициативе или по поручению других государственных и партийных ведомств издававший «дополнительный общий запрет на определенные произведения»[849]. Объявив допустимыми «распоряжения об обысках и конфискациях, а также ограничения на собственность, выходящие за пределы установленных законом границ», чрезвычайный указ позволял получить доступ к библиотекам частных домовладений или частных учреждений, не контролируемых Палатой.

После 1 января 1939 года Немецкая библиотека по поручению Рейхсминистерства пропаганды ежемесячно публиковала «Список печатных изданий, помещенных в спецхран Немецкой библиотеки»[850]. Он состоял из двух групп. Пометку «запрещено» получали, во-первых, все произведения, с 1939 года включенные Рейхсминистерством пропаганды в «Список вредной и нежелательной литературы»; во-вторых, произведения, перечисленные как конфискованные в Бюллетене немецкой уголовной полиции, если они еще не были включены в «Список вредной и нежелательной литературы»; и в-третьих, все новые публикации издателей или авторов, вся продукция которых была проиндексирована. Припиской «секретно» помечались, во-первых, все произведения, с самого начала не предназначенные для широкой публики (например, конфиденциальные сообщения партийных и государственных ведомств); во-вторых, публикации, которые «по определенным причинам надлежало рассматривать как конфиденциальные» (например, руководства по противовоздушной обороне, военно-научная литература, труды по антропософии); и в-третьих, сочинения, которые Управление связи СС передало в Немецкую библиотеку либо как «безвредные по содержанию, но подлежащие секретности из-за личности их авторов», либо как «не совсем безупречные по содержанию, но не стоящие запрета». Обработкой запретительных списков занимались четыре сотрудника, оплату которых Немецкая библиотека взимала с Биржевого союза[851]. Последний ежемесячный список Немецкая библиотека передала в берлинский Литотдел Рейхсминистерства пропаганды в феврале 1945 года[852]. С 1939 по 1943 год включительно ежемесячные списки дополнительно обобщались, чтобы сформировать годовой список[853].

Новая версия Распоряжения касательно списков вредной и нежелательной литературы от 15 апреля 1940 года запрещала не только издавать, продавать, распространять, предоставлять под залог, сдавать в аренду, выставлять, рекламировать и предлагать произведения, «противоречащие культурным и политическим целям национал-социалистического государства», но и хранить их на складе[854]. Произведения всех еврейских и полуеврейских авторов, как живых, так и умерших, были впервые запрещены принципиально и независимо от индивидуальной индексации. Однако академическая литература нуждалась в ряде переходных положений. Например, можно было распродать имеющиеся в запасе фундаментальные труды немецкой науки и интеллектуальной истории. Даже новые издания можно было отдать в печать с «ясно выраженного разрешения» Рейхсминистерства пропаганды. Сборники, справочники и научные журналы, содержащие тексты еврейских или полуеврейских авторов, также разрешалось распродать. Для новых изданий требовалось получить предварительное согласие Рейхсминистерства пропаганды. Сборники научных трудов и научные справочники, написанные или изданные «в значительной степени или исключительно» еврейскими или полуеврейскими авторами, надлежало до 31 декабря 1940 года зарегистрировать в Рейхсминистерстве пропаганды, которое затем принимало индивидуальные решения о дальнейшем распространении. Академическая литература еврейских или полуеврейских авторов, вышедшая в свет до 1850 года, освобождалась от запрета на распространение при условии отсутствия индивидуального индексирования.

Распоряжение ссылалось также на составленный Палатой «список таких книг и сочинений, которым нельзя попадать в руки молодежи и которые не должны храниться в библиотеках». Этот реестр уже заявлялся в 1935 году как «Список 2» вредной и нежелательной литературы[855]. Однако лишь в октябре 1940 года Литотдел Рейхсминистерства пропаганды опубликовал «Список печатных изданий, непригодных для молодежи и библиотек», который, в свою очередь, был разработан Немецкой библиотекой[856]. В отличие от «Списка 1», он публично распространялся издательством Биржевого союза. Первое издание содержало в общей сложности 20 обширных серий и несколько сотен отдельных наименований. В него вошли криминальные и детективные романы (из них 151 – одного только Эдгара Уоллеса), приключения и романы о Диком Западе, научная фантастика и любовные романы. Список пополнялся в актуализированных изданиях 1942 и 1943 годов.

Анализ государственных списков запрещенных книг с 1935 по 1943 год показывает, что включение произведений автора в список не обязательно сказывалось на его допуске к профессии или дальнейшей профессиональной деятельности. Даже «полное индексирование» не вело неизбежным образом к запрету на профессию. В 1936 году один из советников Палаты предложил делать авторам, чьи произведения были запрещены целиком, «дальнейшее пребывание в Палате невозможным»[857], но его позиция не возымела успеха. Случалось, что запреты на книги отменялись. Например, шесть книг Вальдемара Бонзельса были внесены в «Список 1» по состоянию на 31 октября 1935 года (стр. 18). Но уже в пересмотренном списке по состоянию на 31 декабря 1938 года автор полностью отсутствует – «ввиду положительного эффекта» работ Бонзельса за рубежом и его готовности к политической адаптации Литотдел Рейхсминистерства пропаганды решил больше не чинить писателю «никаких трудностей»[858]. В 1933 году романы Франка Тисса «Похищение невест» (1927) и «Проклятые» (1930) были включены в «Список нежелательной литературы» Союза борьбы за немецкую культуру с пометкой «Искажение и разложение нравственности»[859]. Когда в 1934 году Рейхсведомство по продвижению немецкой письменности выступило за запрет всего творчества Тисса, писатель обратился за поддержкой к государственному комиссару в Министерстве культуры Пруссии[860]. Далее уже Хинкель ходатайствовал за писателя перед Рудольфом Гессом и Карлом Ханке, главой министерской канцелярии Геббельса[861]. Оба запрещенные в 1933 году романа были включены в «Список 1 вредной и нежелательной литературы» (стр. 121). Гослитбюрократия также отказалась продвигать Тисса, «поскольку его проблемы, описания и интонации настолько пропитаны духом индивидуалистской либеральной эпохи, что его нельзя считать прогрессивным автором»[862]. Однако в сентябре 1935 года Геббельс одобрил предложение Хинкеля «в будущем проверять задуманные Тиссом новые публикации и выносить по ним индивидуальные решения в зависимости от результатов проверки»[863]. До конца войны его книги больше не запрещались. Напротив: для компании Tobis Тиссу разрешили написать сценарий экранизации его романа «Путь к Изабелле», а к 1944 году и его книги, несмотря на дефицит бумаги, достигли очень больших тиражей[864].

В 1934 году исторический труд Рикарды Хух «Михаил Бакунин и анархия», вышедший в Insel Verlag в 1923 году, был внесен в изданный Политической полицией Баварии «Перечень печатных произведений, конфискованных и изъятых полицией и запрещенных к выдаче в библиотеках»[865]. Однако в «Список 1 вредной и нежелательной литературы», представленный Рейхспалатой письменности в 1935 году, наименование не вошло, хотя «все сочинения» Михаила Бакунина были запрещены[866]. Зато в первый общегосударственный запретительный индекс была включена опубликованная в 1932 году книга Фридриха фон Оппельн-Брониковского (1873–1936) «Справедливость. К решению еврейского вопроса», к которой Рикарда Хух написала небольшое вступительное слово[867].

Ряд авторов, чьи произведения оказывались в списке, лишались возможности заниматься профессиональной деятельностью в Германии. Запрет романов Ирмгард Койн «Гильги – одна из нас» (1931) и «Девушка из искусственного шелка» (1932) положил конец карьере многообещающей молодой писательницы[868]. Поскольку в 1936 году ее прошение о приеме в Палату было отклонено, она эмигрировала в Бельгию и Голландию. Пересмотренный запретительный список 1938 года включал уже все сочинения Ирмгард Койн (стр. 71). В 1935 году отрицательное экспертное заключение Рейхсведомства по продвижению немецкой письменности привело к запрету романа Иоахима Мааса «Богема без Мими», вышедшего в издательстве S. Fischer в 1930 году[869]. В 1939 году, еще до публикации романа «Завет» в Henry Goverts Verlag, писатель эмигрировал в США, так как не видел дальнейших возможностей для творческой самореализации в нацистском государстве[870]. В 1936 году из Рейхспалаты письменности исключили «полукровку» Элизабет Ланггессер после разгромной рецензии на ее роман «Путь сквозь камыш» со стороны Управления поддержки литературы[871]. Решение Георга Кайзера эмигрировать в Швейцарию в 1938 году было тесно связано с запретом его творчества[872]. Сначала три его пьесы 1920-х годов были включены в «Список 1», еще четыре в 1938 году[873]. Произведения драматурга-экспрессиониста, написанные после 1933 года, не печатались и не ставились[874]. Один роман и три пьесы были опубликованы эмигрантскими издательствами только в 1940 году – их распространение на территории Германии было немедленно запрещено[875]. У Герберта Ойленберга в государственном запретительном индексе числилось всего два наименования, но его попытки добиться новых публикаций, постановок на сцене или переводов для зарубежного читателя пресекались гестапо[876].

4 августа 1936 года Партийная аттестационная комиссия по защите национал-социалистической письменности сообщила в гестапо, что подборка стихов Готфрида Бенна за 1911–1936 годы, вышедшая в Deutsche Verlags-Anstalt, «дает повод к серьезным сомнениям» и «никоим образом не может расцениваться как конструктивный вклад в созидание нынешней эпохи»[877]. Стихи Бенна не только «делают честь последователям фрейдистского психоанализа», но и «по цинизму и патологическому самобичеванию не уступают произведениям бывших величин, с тех пор экспатриированных и эмигрировавших». Хедерих попросил «задуматься над тем, чтобы призвать издателя к ответу или сообщить ему, что о дальнейшем распространении книги в ее нынешнем виде не может быть и речи». Эта оценка совпадала с резким осуждением поэта в разгромной статье «Самовозбудитель!», вышедшей в печатном органе СС «Черный корпус» 7 мая 1936 года[878]. Однако Палата, которую к делу подключило гестапо, поначалу проигнорировала этот вопрос, равно как и Рейхсминистерство пропаганды. По распоряжению Йоста против Бенна и его сочинений не следовало предпринимать никаких действий[879]. В 1937 году, благодаря вышедшему в J. F. Lehmanns Verlag памфлету Вольфганга Вилльриха «Чистка храма немецкого искусства» с подзаголовком «Художественно-политическая борьба за оздоровление немецкого искусства в нордическом духе», Бенн – на тот момент старший полковой врач в ганноверской инспекции по укомплектованию вооруженных сил – вновь попал под огонь критики как «своевременно „приспособившийся“ культурбольшевик»[880]. По просьбе Бенна президент Палаты подключил лично Гиммлера. В письме от 23 июля 1937 года «дражайшему и глубокоуважаемому герру Йосту» Бенн подчеркивал, что с 1933 года вел себя как писатель «образцово», а в июне 1937 года благодаря «достижениям, добросовестности и безупречной позиции» получил должность старшего врача в Военном министерстве рейха в Берлине. В рядах СС, а также у главы Управления аграрной политики Рихарда Вальтера Дарре, покровительствовавшего Вилльриху, рейхсфюреру СС удалось предотвратить дальнейшую публичную кампанию против Бенна, которая могла также неприятно сказаться на Йосте – бывшем соратнике по экспрессионизму. Однако под настойчивым политическим давлением, к которому присоединился и Геринг, 18 марта 1938 года Геббельс все же вынудил Рейхспалату письменности исключить Бенна, сославшись на его недостаточную «благонадежность и пригодность» в соответствии с § 10 Первого распоряжения о порядке исполнения Закона «О Рейхспалате культуры», и вынести ему запрет на профессию писателя[881]. В письме от 30 марта 1938 года Бенн прямо указал президенту Палаты на абсурдность этого решения с учетом его функций и доверительного положения, которыми он обладал на должности врача в вермахте[882]. Однако он оказался в том же положении, что и его коллеги-писатели, которых он весной 1933 года инициированным им «Объявлением лояльности» довел до исключения из Прусской академии искусств.

Из творчества Ганса Хайнца Эверса в «Список 1» по состоянию на октябрь 1935 года попали «все произведения», за исключением «Хорста Весселя» и романа «Всадники в немецкой ночи»[883]. Писатель, пошедший на сделку с национал-социализмом, потерял доход от дистрибуции сочинений, опубликованных с 1900 до 1933 года, работы, созданные им после прихода к власти национал-социалистов, также не допускались к публикации. В июне 1940 года Эверс, вступивший в НСДАП еще 1 ноября 1931 года во время визита Гитлера в Коричневый дом в Мюнхене[884], обратился в Палату с протестом против «совершенного идиотизма общего запрета» и потребовал от Рейхсминистерства пропаганды «снять запрет с первой до последней строчки на все, что я написал»[885]. В ответ на это запрет был уточнен: «все произведения до 1933 года», за исключением «Мертвых глаз» и «Муравьев»[886]. Когда же в июне 1941 года Эверс вновь обратился в Палату по поводу снятия ограничений, после тщательной общей проверки он получил в ответ принципиальный отказ, касавшийся его художественного творчества до 1933 года, поскольку оно вредит «здоровым чувствам народа»[887]. Более того, Литотдел Рейхсминистерства пропаганды помешал запланированному на 1942 год переизданию «Всадников в немецкой ночи», отказав издательству Cotta Verlag в выдаче бумаги, на которую то подавало заявку[888].

Цензурные решения государственных властей дестабилизировали атмосферу в литературных кругах, что усугублялось цензурными заявками партийных ведомств и различных объединений. Так, в 1941 году под перекрестным огнем критики оказалась новелла Курта Цизеля «Забытый». Цизель, которого можно было упрекнуть в чем угодно, только не в идеологической оппозиции национал-социализму, описал судьбу инвалида войны в послевоенной Австрии, вынужденного зарабатывать на жизнь шарманщиком. Безжалостный реализм книги вызвал яростное негодование со стороны нацистской организации помощи жертвам войны[889]. Геббельс приказал конфисковать книгу. Но поскольку первый тираж уже был распродан, Рейхсринг национал-социалистической пропаганды и народного просвещения мог лишь предложить изменить спорные места в переиздании[890]. В июне 1937 года фюрер аграрной политики рейха обратился к президенту Палаты с просьбой воспрепятствовать дальнейшему распространению брошюры д. м. н. Эрвина Зильбера «Почему болит желудок?»[891]. В качестве обоснования было указано, что глава «Яд в пище» была неприемлемой ввиду современной ситуации с питанием: содержащиеся в ней «заблуждения и преувеличения […] самым чувствительным образом мешают» работе фюрера и аграрной политике рейха, «особенно в рамках битвы за производство и кампании „Борьба с порчей“, а также при выполнении важных задач четырехлетнего плана». 23 июля 1937 года Рейхссоюз автомобильной промышленности подал в Рейхспалату письменности заявку на запрет произведения Вальтера Аллерханда «Черная тень. Автомобиль едет в Африку»[892]. Ассоциации, ставшей влиятельной благодаря ускоренному строительству автобанов в Германии, не понравилось, что автор «признает лишь ухоженность швейцарских дорог, на которых он, кстати, удивительным образом не увидел ни одного немецкого автомобиля, хотя немецкая автомобильная промышленность составляет бо́льшую часть швейцарского автомобильного фонда». Откровенным «бесстыдством» Рейхссоюз автопрома назвал тот факт, что Аллерханд оценил все остальные европейские дороги как «Авгиевы конюшни» по сравнению с швейцарскими – и это «несмотря на то, что на странице 41 можно прочитать, что автор проехал небольшой отрезок пути по рейхсавтобанам и характеризует их как хорошие и широкие».

После выхода в свет обширной биографии Теодора Хойса о Фридрихе Наумане (1860–1919), одном из основателей Германской демократической партии в эпоху кайзера, Вильгельм Баур 21 декабря 1937 года с возмущением обратился к Максу Винклеру, чья компания Vera GmbH управляла акционерным капиталом Deutsche Verlags-Anstalt[893]. Вице-президент Палаты счел уже само издание книги «в высшей степени ненужным по политическим причинам». Но тот факт, что биография «одного из самых известных членов еврейско-демократической партии», к тому же в 1932 году привлекшего к себе негативное внимание книгой «Путь Гитлера», была опубликована национал-социалистическим издательством, Баур счел «очередным нахальством герра Кильпера». Для Баура существовало только два возможных объяснения: генеральный директор DVA либо «настолько политически наивен», либо «держит нас, ответственных сегодня за политическую ориентацию книжной торговли, за таких глупцов, что думает, будто может себе такое позволить». «Если герр Хойс полагает, – продолжает Баур, – что сегодня самое время на 740 страницах воздвигать памятник старым демократам в Третьем рейхе, он глубоко заблуждается». Биографию Ганса Пёльцига Хойсу пришлось опубликовать в 1939 году в Verlag E. Wasmuth, а книгу об Антоне Дорне, основателе немецкой Зоологической станции в Неаполе, в 1940 году в Atlantis Verlag, при том что лишь в 1941 году Палата поняла, что книги вышли без получения автором членства в Палате[894]. Помимо статей и рецензий для ряда журналов, Хойс в течение следующих нескольких лет работал над обширной биографией Роберта Боша, но ей было суждено выйти в свет лишь в 1946 году.

Когда Управление НСДАП по гау Франкония попыталось заблокировать роман писательствующей женщины-врача, поскольку в нем якобы искажалась роль женщины в национал-социалистическом обществе, не выдержал даже исполнительный директор Рейхспалаты письменности. В письме Йосту от 14 апреля 1943 года Иде с достойным благоразумием сетовал: «Сам факт, что дело вообще дошло до жалобы, – одна из прискорбных страниц сегодняшней литературы: что не шаблонно, то обречено. Некоторые в своей картине мира будто склонны приравнивать элементарные навыки чтения к умению критиковать. Критика такого сорта делает вид, будто национал-социалистическая идея – настолько слабая тростинка на ветру общественного мнения, что малейшая литературная ошибка переломит ее насмерть. Повсюду трубят в германские луры[895]: „Живите опасно!“ А кто так и поступит, немедля получит по голове. Всякой музе, еще не растратившей достоинства, приходится покрывать голову»[896].

Книжная цензура не ограничивалась немецкими писателями. В списках, составленных с 1933 года, наряду с множеством советских можно найти американских, английских и французских авторов. Даже произведения Бальзака, Боккаччо, Дидро, Мопассана и Золя оказались в категории вредных и нежелательных. С июля 1935 года издатели должны были получать разрешение президента Палаты, прежде чем заключать договоры на «печать и публикацию зарубежных произведений в Германии»[897]. Однако на бум переводной литературы это никак не повлияло, тем более что кругозор многих читателей выходил за пределы Третьего рейха, а популярная развлекательная или даже тривиальная литература сочинялась в других европейских странах гораздо успешнее, чем в Германском рейхе – несмотря на все усилия гослитбюрократии по продвижению «близкой народу» книжной продукции. В этой области особенно чувствовалось «напряжение между идеологией и стремлением к экономической выгоде, пропагандой и вкусом публики»[898]. Кроме того, несмотря на потерю неарийских коллег, оставалось множество хороших и начинающих переводчиков, 40 % которых составляли женщины[899]. Кейт Штурге выявила в общей сложности 4315 наименований книг, за двенадцать лет нацистской диктатуры поступивших на немецкий книжный рынок в качестве переводов с иностранных языков. С 1933 по 1939 год было опубликовано 1216 переводов с английского, еще 125 – с американского английского, 344 – с французского, 476 наименований – со скандинавских языков (норвежского, датского и шведского), 157 – с русского, 149 – с голландского и 69 – с итальянского[900]. Список наиболее значимых издательств, занимающихся выпуском переводной литературы, обширен и представляет собой спектр компаний с различными программами и целевыми группами. На первом месте находится Langen-Müller Verlag с 367 наименованиями, за ним следуют Goldmann (235), Insel (185), Franckh (149), Zsolnay (137), Aufwärts (128), Eugen Diederichs (115), S. Fischer (74), Holle & Co (64), Pustet (64), Knaur (58), A. Müller (53), Rowohlt (53), Deutsche Verlags-Anstalt (51), Kulturelle Verlagsgesellschaft (51), Paul List (50), Universitas (49), Schünemann (48), Reclam (46), Payne (43)[901].

В специализированной прессе сотрудники государственных и партийных литературных ведомств неоднократно критиковали большое количество переводов на немецком книжном рынке[902]. Однако возможность систематического подавления литературы целых стран появилась лишь во время Второй мировой войны. 15 декабря 1939 года немецкие издатели и книготорговцы через «Конфиденциальные извещения профассоциаций» были проинформированы, что на время войны с Англией и Францией дальнейшие поставка и распространение переводов художественных, научно-популярных и биографических произведений с английского и французского языков, если таковые еще защищены авторским правом, нежелательны[903]. Этими мерами предполагалось предотвратить, чтобы «от дальнейшего распространения этих переводов активы в иностранной валюте не росли в пользу стран, всеми методами экономической войны пытающихся уморить немецкий народ голодом». Однако исключение составляли «безупречные с научной точки зрения работы, которые пойдут на пользу научным исследованиям или образованию», а также переводы ирландских и американских авторов. Распространение конкретной литературы могло продолжаться и «по особенному желанию» Рейхсминистерства пропаганды.

С октября 1940 года те же правила действовали и в отношении «работы с польской переводной литературой»[904]. Немецкие переводы книг польских авторов до конца войны запрещалось продавать, выдавать или рекламировать. Ввоз и распространение польской литературы контролировались по указанию Геббельса уже с ноября 1939 года[905]. В марте 1941 года по заявкам на ввоз франкоязычной литературы принималось «принципиально отрицательное» решение, «поскольку с Францией до сих пор не достигнут мир и не наблюдается потребности распространять такую литературу у нас в стране»[906]. Ввозить книги и журналы из Франции разрешалось только административным органам через Auslands-Zeitungshandel GmbH в Кёльне[907]. В июле 1941 года было запрещено дальнейшее распространение любых произведений русских авторов[908]. Запрет, первоначально распространявшийся «на русскую литературу как современности, так и прежних эпох», был смягчен в начале октября 1941 года – стало можно продавать «классическую русскую литературу до 1914 года издания» при условии, что Литотдел дал на это согласие[909]. Исключение составляли также произведения, дальнейшее распространение которых было желательно по «пропагандистским соображениям»[910]. Дополнительно Рейхсминистерство пропаганды запретило постановку «произведений русских авторов, то есть композиторов, писателей, драматургов и т. д., без каких-либо исключений»[911]. Зато был отменен запрет на антибольшевистскую литературу, введенный после пакта Сталина-Гитлера от 23 августа 1939 года[912]. После вступления США в войну рейхсфюрер СС и глава германской полиции 22 декабря 1941 года по согласованию с Рейхсминистерством пропаганды издали запрет на распространение любых американских газет, журналов и книг[913]. В феврале 1942 года управлениям госполиции, местным полицейским властям и районным администрациям было предписано провести обыски в книжной и газетной торговле, а также в библиотеках на предмет остатков запрещенных изданий[914]. В том же году Литотдел – в целях содействия чистке книжного рынка и библиотек от англо-американской литературы – опубликовал «Перечень английских и североамериканских писателей». Реестр был составлен при помощи Немецкой библиотеки на основе «задокументированных переводов за последние 40 лет»[915]. Чисто научные работы не индексировались, поскольку они «в принципе продолжали допускаться». Авторы, умершие до 1904 года, включались в список, но их произведений, свободных от авторского права, не касался запрет на распространение. В случае некоторых авторов действовало спецразрешение на дальнейшую продажу или выдачу отдельных наименований.

На начальном этапе контроль за ввозом зарубежных печатных изданий во многом зависел от совпадений и доносов. После того как статс-секретарю Людвигу Грауэрту на почте в Берлин-Шёнеберге выдали запрещенный журнал World Jewry («Мировое еврейство»), Министерство внутренних дел рейха и Пруссии обратилось с жалобой к рейхсминистру почты. В ответе от 23 декабря 1935 года барон Пауль фон Эльц-Рюбенах счел невозможным, «чтобы тысячи и тысячи каждодневных общих и местных распоряжений о конфискации, имеющих решающее значение для каждого отдельного почтового отделения, могли исполняться моими сотрудниками, которые также следят за всеми прочими политически подозрительными отправлениями почтовой службы»[916]. Общий надзор над импортом был введен только с Указом «Валютного управления касат. заявок на обмен валюты, подаваемых коммерческими отраслями и частными лицами, находящимися в подчинении Рейхспалаты печати, Рейхспалаты письменности и Рейхспалаты кинематографии» от 2 июля 1936 года[917]. Предприятия книжной индустрии теперь должны были подавать заявки на выделение иностранной валюты в Палату «на оценку». В марте 1939 года Рейхсминистерство пропаганды уполномочило Экономическое управление немецкой книготорговли контролировать не только экспорт, но и импорт книг[918]. С мая книготорговым компаниям вменялось в обязанность подавать заявление на получение разрешения на ввоз для каждой отдельно взятой зарубежной книги. Импортная печатная продукция могла поставляться только после получения разрешения от Экономического управления и разрешения на использование иностранной валюты от Рейхсведомства по вопросам бумаги. В начале октября 1939 года, после начала войны, немецкие книготорговые импортеры получили конфиденциальный циркуляр, регламентирующий закупку книг из Англии, Франции и США[919]. Согласно документу, книги из вышеупомянутых стран можно было импортированы лишь в том случае, если вместе с заявкой на импорт покупатель представил закрепленное юридически обязывающей подписью заявление о том, что импорт необходим «по соображениям государственной политики, военного дела или оборонной экономики» и что ввозимую литературу «на территории Германии невозможно ни приобрести в магазине, ни взять в библиотеке».

В октябре 1939 года Экономическому управлению вверили еще один инструмент цензуры, позволив ему распределять бумагу и переплетные материалы между издательствами[920]. В мае 1939 года введение системы квотирования бумаги было пока еще отклонено на рабочем заседании Профассоциации издательского дела, поскольку потребление бумаги в книжной торговле составляло лишь 2 % от общего потребления бумаги и поскольку система квотирования затронула бы в первую очередь издателей развлекательной литературы и, следовательно, работодателей мелких писателей[921]. Однако после начала Второй мировой войны распоряжение «О статистике потребления бумаги» 25 ноября 1939 года обязало издателей в сфере искусства, начиная с 1940 года, для каждого нового наименования, тиража или переиздания указывать точный и полный объем тиража, а также количество и тип использованной бумаги[922]. Теперь Биржевому союзу и Палате надлежало оценивать материалы уже с политической точки зрения[923]. Однако использовать квотирование бумаги как инструмент предварительной цензуры пока не удавалось, из-за нехватки персонала Палата не проводила всесторонней оценки отчетов о расходе бумаги, тем более что они поступали только после публикации книги. Ситуация начала меняться, когда в феврале 1940 года Геббельс дал издателям указание «с позиций целесообразности своевременно предоставлять на рассмотрение соответствующих ведомств книги и брошюры, касающиеся политических, особенно внешнеполитических, экономических и военных вопросов»[924]. Литотдел Рейхсминистерства пропаганды дополнительно уточнил это распоряжение 1 апреля, обязав к регистрации издательские планы в сфере военной, политической и художественной литературы, «если она затрагивает интересы вермахта или упоминает его в названии», а также в области внешнеполитической и исторической литературы, «если она имеет отношение к текущей войне»[925]. На экспертизу следовало представлять два экземпляра принятых или уже сверстанных для печати рукописей. Помимо произведений, «подлежащих плановой регистрации», издатели должны были подать в Экономическое управление заявку на выделение бумаги и переплетных материалов для каждого книжного наименования. Оценка проводилась сотрудниками Экономического управления в тесном сотрудничестве с Литотделом Рейхсминистерства пропаганды. На «Кантате книготорговцев» весной 1941 года сотрудник Литотдела Эркман настроил издателей художественной литературы, на долю которых в 1940 году приходилось 72 млн экземпляров, составлявших львиную долю от общего объема книжной продукции в почти 250 млн экземпляров, на «плановую ценностную вычитку с позиций литературной политики»[926]. При этом издателям полагалось в первую очередь ориентироваться на «закон превосходства политики над эстетикой», который «мы некогда провозгласили как аксиому национал-социалистической культурной политики и с тех пор соблюдаем», но от которого «в последние два года […] ряд изданий имел очевидную тенденцию отклоняться».

Окончательно распределение бумаги стало инструментом предварительной цензуры, когда после вторжения в Советский Союз началось всеобщее рационирование сырья[927]. Во второй половине 1941 года по указанию Геббельса в Экономическом управлении была создана комиссия, под председательством Пауля Хёвеля принимавшая решения по каждой заявке издателей на выпуск продукции[928]. На заседаниях присутствовали представители Рейхсминистерства пропаганды, Рейхсминистерства воспитания, Рейхсминистерства экономики, Палаты, Верховного командования вермахта, литведомств Булера и Розенберга, Партийной канцелярии НСДАП и Главуправления рейхсбезопасности[929]. Чтобы иметь возможность до определенной степени рационально контролировать обостряющуюся борьбу за распределение и транслировать их общественности, осенью 1941 года Литотдел Рейхсминистерства пропаганды разработал сетку планового распределения бумаги «по принципу ответственности перед народом»[930]. Согласно новым правилам, к литературе, значимой для ведения войны, относились «актуальная политическая и военная литература, исследования по всем основным научным направлениям, поэзия прошлого и настоящего, развлекательная и расслабляющая литература всех видов, немецкие школьные учебники ключевых групп, специализированная литература для профессий, значимых для ведения войны, детская и юношеская литература». Однако в конечном счете предоставление бумаги зависело от того, насколько книги, предназначенные для публикации в этих секторах, «оказывали благотворное влияние на борьбу нашего народа за жизнь». Оценка качества издания теперь основывалась не на фактических аспектах, а «на общем количестве имеющейся бумаги». Поскольку во время войны также полагалось доказать неослабевающие производственные возможности немецкой книгоиздательской промышленности, значимые для войны книжные новинки получали преимущество перед переизданиями. Чтобы сохранить «богатство и разнообразие немецкой книжной продукции, не имеющей аналогов в мире», ограниченные тиражи были определены как стандартные, тираж которых следовало чаще повторять[931].

Как бы красиво ни смотрелись эти принципы на бумаге, практика литературной политики выглядела иначе. В феврале 1942 года Хёвель в открытой оппозиции коллеге Эркману жаловался, что «невероятное количество бумаги расходуется на политическую пропаганду и что люди, дающие разрешение на бумагу, прекрасно знают, что – за исключением заграницы – никто в Германии даже в руки не возьмет эти публикации, не говоря о том, чтобы их прочитать»[932]. А вот беллетристика при распределении бумаги всегда оказывалась обделенной, но проигрывала она и по другим причинам: «Постоянные вмешательства в духовную мастерскую поэта лишают его произведение внутренней полярности; всякий элемент напряжения устраняется в самом начале». Другой проблемой были серьезные задержки в издательском процессе, неизбежно возникавшие из-за сложной процедуры получения разрешения. Между принятием рукописи, подачи заявки на бумагу, ее одобрением, выдачей и непосредственно изданием книги проходило в среднем полтора года[933]. Поскольку ситуация с сырьем в ходе войны стремительно ухудшалась, Экономическое управление с 1943 года было вынуждено неоднократно вводить «запреты на заявки на бумагу»[934]. С 1940 года Экономическое управление уже контролировало потребление бумаги как без содержания целлюлозы, так и с содержанием древесины – теперь же все больше регулировало и нюансы переплета[935].

Чтобы обеспечить ускоренное производство, а значит и доставку утвержденной книжной продукции, глава Производственного комитета с 1 апреля 1944 года ввел три уровня срочности для заявок на печать[936]. В то же время Литотдел перешел от прежней процедуры одобрения к выдаче разрешений на основное производство[937]. Издателям больше не нужно было подавать заявки на каждое наименование – они получали бумагу на годовую программу, которую проверяло Рейхсминистерство пропаганды. Как использовать выделенные квоты на бумагу и переплет, издатели решали сами. Однако Литотдел придерживался приоритетного списка, в котором предпочтение отдавалось «стандартным произведениям (по типу издательства Eher)», а «поток т. н. „политической“ литературы надлежало подавить». Научная и специализированная литература оставалась в списке срочной, равно как и развлекательная, за которой Гитлер и Геббельс осенью 1943 года признали особую значимость для военных действий[938]. Последняя попытка повысить эффективность была предпринята в начале 1944 года, когда Шпеер, рейхсминистр вооружений и военного производства, назначил главу Литотдела спецуполномоченным в «сфере контроля книг, пропаганды и печати»[939]. Новое плановое управление, на которое Рейхсминистерство пропаганды выделило полмиллиона рейхсмарок, структурировалось как по предметам, так и по областям[940]. В нем были созданы производственные комитеты для следующих секторов: «Технология и сырье», «Проформ», «Научные книги, специализированные книги, географические карты», «Книги и брошюры», «Учет потребностей», а также «Издательские и типографские переплетные мастерские». На региональном уровне в распоряжении Вильгельма Хегерта было семь уполномоченных по землям, восемь – по областям и 22 – по окружному производству. Производственный комитет по издательскому и типографскому переплетному делу, в состав которого также входили представители книжной торговли, должен был регулировать производство, давать предприятиям производственные инструкции, принимать меры по трудоустройству и проводить ревизии предприятий[941]. Эти полномочия распространялись на все предприятия и отделения в сфере промышленного и кустарного издательского и типографского переплетного дела, включая публичные и частные муниципальные предприятия. Несмотря на столь широкие полномочия по регулированию, справляться с дефицитами на книжном рынке удавалось все труднее. 8 марта 1945 года Эркман на собрании книготорговцев в Лейпциге возгласил, что «сегодня, как никогда, каждый должен импровизировать»[942], а «централизация, т. е. безоговорочное следование предписаниям сверху, теперь не поможет».