Хотя он обладал г-жою дез-Обель уже шесть месяцев, Морис еще любил ее. Говоря правду, лето разлучило их. Из-за недостатка денег он принужден был сопровождать мать в Швейцарию, а затем жить со всей семьей в имении д’Эпарвье. Она же провела лето у своей матери в Ниоре, а осень — с мужем в прибрежном нормандском местечке, — и за это время они виделись всего лишь четыре-пять раз. Но с тех пор как зима, благосклонная к любовникам, вновь соединила их в городе под своим туманным покровом, Морис два раза в неделю принимал Жильберту — и только ее одну — у себя в квартирке на улице Рима. Ни одна женщина до сих пор не внушала ему столь прочного и постоянного чувства. То, что он считал себя любимым, увеличивало удовольствие. Он полагал, что она не обманывает его, — не потому, что у него были основания верить этому, но ему казалось справедливым и естественным, чтобы она довольствовалась им одним. Более всего сердило, что она всегда заставляла себя ждать и опаздывала на свиданья, то больше, то меньше, но чаще всего — намного.

Так-то вот, в субботу 30 января, с четырех часов дня, элегантно одетый в пижаму с цветочками, Морис поджидал г-жу дез-Обель в розовой комнатке, перед затопленным камином, покуривая восточный табак. Сначала он мечтал, что встретит ее пламенными поцелуями и небывалыми ласками. Когда прошло четверть часа, он стал обдумывать нежные, но серьезные упреки. Затем после часа напрасного ожидания, он дал себе слово принять ее с холодным пренебрежением.

Наконец она появилась, свежая и надушенная.

— Не стоило приходить так поздно, — сказал он с горечью, пока она клала на стол муфту и сумочку и снимала перед зеркальным шкафом вуалетку.

Она стала уверять возлюбленного, что никогда еще не портила себе столько крови, спеша к нему, и рассыпалась в извинениях, которые он упорно отвергал. Но как только она догадалась замолчать, он прекратил свои упреки: ничто уже не отвлекало его от желания, которое она вызывала в нем.

Она была создана, чтобы нравиться и восхищать, и потому раздевалась охотно, как женщина, которая знает, что для нее вполне допустимо и прилично показывать свою наготу во всей ее красоте. Сначала он проявил свою любовь с мрачной пламенностью человека, находящегося во власти Необходимости, этой владычицы людей и богов. Несмотря на хрупкую внешность, Жильберта была в состоянии выносить удары неотвратимой богини. Затем он перешел к менее фатальному роду любви, руководствуясь указаниями Венеры Ученой и затеями Эроса-искусника. Теперь с его природной силой сочетались ухищрения утонченного ума, наподобие того, как лоза обвивается вокруг копья вакханок. Видя, что ей приятны эти забавы, он длил их, ибо любовникам свойственно стремиться к удовлетворению любимого существа. Затем оба они погрузились в безмолвную и сладостную истому.

Занавеси были спущены; комнату окутывал теплый сумрак, в котором плясали отблески головешек. Тело и белье, казалось, фосфоресцировали; зеркала в шкафу и над камином наполнились таинственными отсветами. Теперь Жильберта, облокотившись на подушку и подперев голову рукою, размышляла. Один мелкий ювелир, человек надежный и сметливый, показал ей необыкновенно красивый браслет с жемчугом и сапфирами, стоивший дорого, но продававшийся сейчас за бесценок. Какая-то кокотка в минуту нужды дала его ювелиру для продажи. Случай был явно редкий, и жаль было бы его упустить.

— Хочешь посмотреть браслет, милый? Я попрошу своего ювелира дать мне его на время.

Морис не отклонил прямо этого предложения. Но видно было, что он нисколько не интересуется замечательным браслетом.

— Когда мелким ювелирам, — сказал он, — представляется выгодный случай, они пользуются им сами, а не предлагают клиенткам. И кроме того драгоценности сейчас не в моде. Приличные женщины их больше не носят. Все увлечены спортом, а спорт — враг драгоценностей.

Морис, в противность истине, говорил так потому, что недавно подарил своей подруге меховую шубку и не спешил делать ей новый подарок. Он не был скуп, но знал счет деньгам. Родители давали ему не слишком много, и долги его росли с каждым днем. Чересчур быстрое удовлетворение желаний любовницы грозило породить ещё более сильные прихоти. Случай представлялся ему не столь подходящим, как Жильберте, и ему хотелось сохранить за собой инициативу щедрости. Наконец, он полагал, что если станет делать слишком много подарков, то лишится уверенности, что его любят ради него самого.

Такое отношение не вызвало в г-же дез-Обель ни досады, ни удивления: она была кроткой и умеренной, знала мужчин и полагала, что их нужно брать такими, каковы они есть; знала также, что, в большинстве случаев, они дарят не очень охотно, и, женщина должна уметь добиваться того, чтобы ей дарили.

Внезапно газовый фонарь, зажегшийся на улице, осветил щелку между занавесками.

— Половина седьмого, — сказала она, — пора одеваться.

Возбужденный взмахом крыльев улетающего времени, Морис почувствовал возвращение желания и прилив новых сил. Белая и лучезарная жертва, Жильберта, запрокинув голову, закатив глаза, полуоткрыв рот, вздыхала в глубокой истоме, но вдруг, быстро приподнявшись, она крикнула в ужасе:

— Что это там такое?

— Да лежи ты спокойно, — сказал Морис, не выпуская ее из объятий.

В своем теперешнем состоянии он не потревожился бы, даже если бы небо упало на землю. Но она вырвалась от него одним прыжком. Забившись за кровать, с ужасом во взоре, она указывала пальцем на фигуру, появившуюся в углу комнаты, между камином и зеркальным шкафом. Затем, не в силах вынести этого зрелища и близкая к обмороку, она закрыла лицо руками.