Повернув, наконец, голову, Морис увидел фигуру и, заметив, что она двигается, испугался в свою очередь. Тем временем Жильберта стала приходить в себя; она решила, что замеченная ею фигура была одной из любовниц ее возлюбленного, которую тот спрятал у себя в комнате. При мысли о подобной измене, охваченная гневом и досадой, кипя негодованием и вызывающе глядя на предполагаемую соперницу, она закричала:

— Женщина… Женщина, да еще голая!.. Ты принимаешь меня в комнате, куда приводишь своих женщин, и они даже не успевают одеться к моему приходу! И ты еще смеешь упрекать меня, что я запаздываю! Какая наглость! Ну, живо, вышвырни свою девку… Знаешь, если ты хотел иметь нас обеих, следовало бы хоть спросить меня, согласна ли на это я…

Морис, вытаращив глаза, ощупью искал на ночном столике револьвер, которого там никогда не было, и шептал на ухо подруге:

— Да замолчи же! Это не женщина… Ни зги не видно… но мне кажется, что это скорее мужчина.

Она снова закрыла глаза руками и завизжала изо всей мочи:

— Мужчина! Как он попал сюда? Вор!.. Убийца!.. На помощь! На помощь! Морис, убей его! Убей! Зажги свет… Нет, не зажигай!

Она мысленно дала обет поставить свечку святой деве, если спасется от гибели. Зубы у нее стучали.

Фигура сделала движение.

— Не подходите! — крикнула Жильберта. — Не подходите!

Она обещала вору бросить ему все деньги и драгоценности, которые лежали на столике, если он согласится не двигаться с места.

Несмотря на страх и волнение, ей пришло в голову, что ее муж, скрыв подозрения, устроил за ней слежку, подослал свидетелей и прибег к помощи комиссара полиции. В одно мгновение она представила себе долгую и печальную будущность, шум светского скандала, общее подчеркнутое презрение, трусливое отступничество приятельниц, справедливые насмешки общества, ибо в самом деле смешно так попасться. Ей стал рисоваться развод, потеря общественного положения, замкнутая и унылая жизнь у матери, где никто не станет за ней ухаживать, так как мужчины избегают женщин, если супружеское положение последних не гарантирует безопасности. И из-за чего все это? Из-за чего это несчастье, этот крах? Из-за глупости, из-за пустяка! Так во внезапном озарении говорила совесть Жильберты дез-Обель.

— Не бойтесь, сударыня, — произнесла фигура очень кротко.

Жильберта немного успокоилась и нашла в себе силы спросить:

— Кто вы?

— Я ангел, — ответил голое.

— Что такое?

— Я ангел, ангел-хранитель Мориса.

— Повторите!.. Я схожу с ума… Я ничего не понимаю.

Морис, понимавший не больше ее, пришел в негодование. Облачившись в пижаму, весь покрытый цветочками, он соскочил с постели. Правой рукой, вооруженной туфлей, он сделал угрожающий жест и сказал резким голосом:

— Вы нахал… Будьте любезны убраться отсюда тем же способом, как пришли.

— Морис д’Эпарвье, — вновь раздался кроткий голос. — Тот, кому вы поклоняетесь как своему создателю, приставил к каждому верующему доброго ангела, который должен помогать ему советами и охранять его; таково определенное мнение отцов церкви: оно подтверждается многими местами из священного писания; церковь приняла его единодушно, не предавая, впрочем, анафеме тех, кто придерживается противоположного взгляда. Вы видите перед собой одного из таких ангелов, вашего ангела, Морис. Мне было поручено наблюдать за вашей невинностью и охранять вашу чистоту.

— Возможно, — ответил Морис, — но во всяком случае вы — не светский человек. Светский человек не позволил бы себе войти в комнату в ту минуту, когда… Словом, какого чорта вам здесь надо?

— Я принял образ, который вы видите, Морис, чтобы стать похожим на людей, так как с этого времени я должен жить и трудиться среди них. Небесные духи обладают способностью облекаться во внешние формы, которые делают видимыми и осязаемыми. Эти формы вполне реальны, потому что они видимы, а единственная реальность на свете — это видимость.

Жильберта, окончательно успокоившись, пригладила волосы на лбу.

Ангел продолжал:

— Небесные духи по собственному желанию становятся существами мужского или женского пола или даже обоих сразу. Но они не могут воплощаться в любое время по своей прихоти и фантазии. Их превращения подчинены твердым законам, которых вы не можете постигнуть. Таким образом, не в моей воле и не в моих силах превратиться у вас на глазах для вашей или собственной своей забавы, в тигра, льва, муху, кусок сикоморового дерева, по примеру того египетского юноши, история которого была найдена в гробнице, или же в осла, как это сделал Луций, прибегнув к мази юной Фотиды. Моя мудрость заранее определила час моего появления среди людей; ничто не могло его приблизить или отдалить.

Желая добиться большей ясности, Морис спросил еще раз:

— Скажите, наконец, какого чорта вам здесь надо?

Г-жа дез-Обель присоединила свой голос к голосу возлюбленного:

— Правда, что вам здесь нужно?

Ангел ответил:

— Мужчина, преклони ухо; женщина, услышь мой голос! Я открою вам тайну, от которой зависит судьба вселенной. Восстав против того, кого вы считаете творцом мира видимого и невидимого, я подготовляю восстание ангелов.

— Пожалуйста, без шуток, — сказал Морис, который был верующим и не выносил насмешек над святыми вещами.

Но ангел с упреком ответил:

— Почему вы думаете, Морис, что я легкомыслен и веду пустые речи?

— Бросим это, — сказал Морис, пожимая плечами. — Не станете же вы восставать против…

Он указал на потолок, не смея докончить.

Но ангел возразил:

— Разве вы не знаете, что сыны божии уже восставали однажды и что в небесах разыгралась великая битва?

— Это было так давно, — сказал Морис, натягивая носки.

Ангел ответил:

— Это было до сотворения мира. Но с тех пор на небесах ничто не изменилось. Теперешняя природа ангелов не отличается от той, какою она была в начале времен. То, что они могли сделать тогда, они могут возобновить теперь.

— Нет, этого не может быть: это противно вере. Если бы вы были ангелом, добрым ангелом, как вы утверждаете, вам не пришла бы в голову мысль ослушаться создателя.

— Вы ошибаетесь, Морис, авторитет отцов церкви против вас. Ориген утверждает в своих поучениях, что добрые ангелы подвержены заблуждениям, что они постоянно грешат и падают с неба, как мухи. Впрочем, быть может, вы склонны отвергать этого отца церкви (если можно так выразиться), несмотря на его познания в священном писании, потому что он не сопричтен к святым. В таком случае я напомню вам вторую главу «Апокалипсиса», где ангелы Эфеса и Пергама строго порицаются за то, что не уберегли церковь свою. Но тут вы, пожалуй, заметите, что ангелы, о которых говорит апостол, собственно говоря, означают епископов этих двух городов, которые и названы ангелами по своему служению. Возможно, что так, и я готов с этим согласиться. Но что вы противопоставите, Морис, мнению стольких ученых богословов и пап, которые учат, что ангелы способны склоняться от добра к злу? Так, по крайней мере, утверждает святой Иероним в своем «Послании к Дамазию»…

— Милостивый государь, — сказала г-жа дез-Обель, — я прошу вас удалиться.

Но ангел не слышал ее и продолжал:

— …святой Августин, «О правой вере», глава XIII; святой Григорий, «Нравоучение», глава XXIV; Исидор…

— Дайте же мне одеться; я тороплюсь.

— …«О высшем благе», книга 1, глава XII; Бэда, «Об Иове»…

— Я вас очень прошу…

— …глава VIII; Дамаскин, «О вере», книга 11, глава III. Я полагаю, все это достаточно веские авторитеты; и вам, Морис, остается только признать свое заблуждение. Вас обмануло то, что вы приняли во внимание не природу мою, свободную, действенную и изменчивую, как у всех ангелов, а только благодать и блаженство, которыми вы считаете меня наделенным. Люцифер обладал ими не в меньшей степени, однако, он восстал.

— Но к чему восставать? К чему? — спросил Морис.

— Исайя, — ответил сын света, — Исайя спрашивал уже раньше вас: «Quomodo cecidisti de coelo, Lucifer, qui mane oriebaris?»[1] — Узнайте же все, Морис! До начала времен ангелы восстали, чтобы властвовать на небесах. Прекраснейший из серафимов возмутился из гордости. Что касается меня, то благородную жажду свободы мне внушило знание. Находясь подле вас в доме, где помещается одна из обширнейших библиотек в мире, я пристрастился к чтению и полюбил науку. Пока вы, уставая от дел грубой жизни, спали глубоким сном, я, обложившись книгами, занимался, размышлял над текстами то в одном из библиотечных зал, под изображениями великих мужей древности, то в глубине сада, в той комнате павильона, что предшествует вашей.

Услышав эти слова, молодой д’Эпарвье расхохотался и принялся награждать тумаками подушку, что являлось несомненным признаком самой безудержной веселости.

— Ха, ха, ха! Так это вы перевернули вверх дном отцовскую библиотеку и свели с ума несчастного старика Сарьетта? Знаете, он стал окончательно идиотом!

— Занятый, — отвечал ангел, — воспитанием в себе высшего ума, я не обращал внимания на это существо низшего порядка; но когда он попытался воспротивиться моим изысканиям и помешать работе, я наказал его за назойливость. Однажды, зимней ночью, в зале Философов и Сфер я обрушил ему на голову очень тяжелую книгу, которую он пытался вырвать из моих невидимых рук. А недавно, схватив мощной дланью, образованной из столба сгущенного воздуха, драгоценный манускрипт Иосифа Флавия, я так напугал этого дурака, что он с воплем выбежал на площадку и (выражаясь яркими словами Данте Алигьери) пал, как падает мертвое тело. Впрочем, он был вознагражден с лихвой, так как вы, сударыня, чтобы остановить кровотечение, дали ему свой надушенный платок… Это произошло в тот день, если припомните, когда вы с Морисом обменялись за небесной сферой поцелуем в губы.

— Милостивый государь! — воскликнула, нахмурив брови, возмущенная г-жа дез-Обель. — Я не могу допустить…

Но она тотчас же остановилась, решив, что сейчас не время быть слишком щепетильной.

Ангел продолжал невозмутимо-спокойно:

— Я решил исследовать основания веры. Сначала я занялся памятниками иудаизма и перечел все еврейские тексты.

— Вы знаете еврейский язык! — воскликнул Морис.

— Это мой родной язык: в раю мы долгое время говорили только на нем.

— Ага, вы — еврей. Об этом можно было догадаться по вашей бестактности.

Ангел, не удостаивая его вниманием, продолжал своим мелодичным голосом:

— Я постиг древние памятники Востока, Греции и Рима, я проглотил богословие, философию, физику, геологию, естествознание. Я познал, я мыслил, я потерял веру.

— Как, вы не веруете в бога?

— Верую, ибо от его существования зависит мое собственное, и ежели бы его не было, то и я обратился бы в ничто. Я верую в него, как силены и менады веровали в Диониса, и по тем же причинам. Я верую в бога евреев и христиан. Но я отрицаю, что он сотворил мир; он — самое большее — лишь организовал незначительную его часть, и все, чего он коснулся, носит печать его грубого и непредусмотрительного ума. Не думаю, чтобы он был предвечным и безграничным, так как нелепо мыслить существо, которое не имеет конца во времени и пространстве. Я считаю его ограниченным, и даже весьма ограниченным. Я также не верю, что бог един; очень долгое время он и сам в это не верил: сначала он был политеистом. Позже собственное тщеславие и лесть поклонников сделали из него монотеиста. У него мало последовательности в мыслях; он менее могуч, нежели принято думать. Короче говоря, он скорее суетный и невежественный демиург, нежели бог. Те, кто подобно мне познали его истинную природу, называют его Иалдаваофом.

— Как вы сказали?

— Иалдаваофом.

— Что это такое — Иалдаваоф?

— Я уже вам сказал: это демиург, которого в своем ослеплении вы почитаете за единого бога.

— Вы сошли с ума. Не советую вам рассказывать такую ерунду аббату Патулю.

— Я не надеюсь, милый Морис, озарить глубокий мрак вашего разума. Знайте только, что я намерен бороться с Иалдаваофом и надеюсь его победить.

— Поверьте мне, это вам не удастся.

— Люцифер поколебал его престол, и одно время исход борьбы был неясен.

— Как вас зовут?

— Абдиилом — среди ангелов и святых, Аркадием — среди людей.

— Так вот, бедный мой Аркадий, мне очень жаль, что вы вступили на дурной путь. Признайтесь лучше, что вы над нами смеетесь. На худой конец, я бы понял, если бы вы бросили небо ради женщины. Любовь толкает нас на величайшие глупости. Но вы не заставите меня поверить, что вы, созерцавший бога лицом к лицу, затем нашли истину в книжках старика Сарьетта. Нет, этого я никогда не смогу понять!

— Мой милый Морис, Люцифер лицезрел бога и тем не менее отказался ему служить. Что же касается той истины, которую мы находим в книгах, то эта истина в некоторых случаях дает возможность установить, какими вещи не бывают, но никогда не раскрывает, каковы они есть. И этой скудной, жалкой истины было достаточно, чтобы доказать мне, что тот, в кого я слепо верил, недостоин веры, и что люди и ангелы были обмануты ложью Иалдаваофа.

— Никакого Иалдаваофа нет. Есть один бог. Послушайте, Аркадий, сделайте небольшое усилие доброй воли! Откажитесь от своего безумия, от своего нечестия, развоплотитесь, станьте вновь чистым духом и возвратитесь к своим обязанностям ангела-хранителя. Вернитесь на путь долга. Я вам прощаю, но чтобы больше я вас не видел.

— Я хотел бы сделать вам приятное, Морис. Я чувствую к вам некоторую нежность, так как сердце у меня мягкое. Но отныне моя судьба влечет меня к существам, способным мыслить и действовать.

— Господин Аркадий, — сказала г-жа дез-Обель, — удалитесь, прошу вас. Мне ужасно неловко быть в рубашке в присутствии двух мужчин. Поверьте, я к этому не привыкла.