Морис не удивлялся ничему. Он не пытался постигнуть причину вещей и спокойно жил в мире видимостей. Не отрицая существования вечной истины, он гнался, отдаваясь своим желаниям, за суетными образами.

Менее увлеченный спортом и физическими упражнениями, чем большая часть молодых людей его поколения, он бессознательно оставался верен любовным традициям своей расы. Французы всегда были самыми галантными из людей, и было бы досадно, если бы они утратили это преимущество. Морис хранил его; он не был влюблен ни в одну женщину, но «любил любовь», как выражается святой Августин. Отдав должную дань неувядаемым прелестям и тайному искусству г-жи де-ла-Вердельер, он вкусил от торопливых ласк некоей лирической певицы по имени Люсиоль; теперь он без особой радости переносил элементарную испорченность Одилии, горничной его матери, и слезливое обожание прекрасной г-жи Буаттье. Он ощущал великую пустоту в сердце. И вот, в одну из сред, зайдя в гостиную, где его мать принимала знакомых дам, большею частью строгих и малопривлекательных, вместе со стариками и очень молодыми людьми, он заметил в этой интимной обстановке г-жу дез-Обель, жену того самого советника судебной палаты, с которым г-н Рене д’Эпарвье безрезультатно советовался относительно таинственных хищений в библиотеке. Она была молода, он нашел ее миловидной, и не без оснований. Жильберта была вылеплена Гением Женственности, и никакой другой Гений не участвовал в этой работе. Поэтому все в ней возбуждало желание, и ничто, ни в ее внешности, ни в ее существе, не внушало иных чувств. Мысль, которая движет мирами, побудила молодого Мориса подойти ближе к этому чудесному созданию. Поэтому он предложил ей руку, чтобы вести к чайному столу. И когда Жильберта взяла чашку, он сказал:

— Мы с вами могли бы сговориться… Согласны?

Он говорил так, следуя современным правилам, дабы избежать пошлых комплиментов и избавить женщину от выслушивания тех устарелых признаний, которые, в силу своей расплывчатости и неопределенности, не дают возможности ответить точно и ясно. И воспользовавшись несколькими минутами, когда можно было говорить с г-жой дез-Обель незаметно, он обратился к ней с предложениями, настойчивыми и не терпящими промедления. Жильберта, насколько можно судить, была создана скорее для того, чтобы возбуждать желания, чем для того, чтобы их испытывать. Тем не менее она сознавала, что ее назначение — любовь, и следовала этому охотно и с удовольствием. Морис не был ей определенно неприятен. Но она предпочла бы, чтобы он был сиротой, зная по опыту, сколько разочарований приносит порой любовь сына почтенных родителей.

— Значит, решено? — сказал он в виде заключения.

Она притворилась, будто не понимает, и, задержав у самого рта булочку с паштетом, которую держала в руке, вскинула на Мориса удивленные глаза.

— Что именно? — спросила она.

— Вы сами отлично знаете.

Г-жа дез-Обель опустила глаза, отпила глоток чая и не ответила ни слова, так как ее целомудрие не было еще побеждено.

Тем временем Морис, беря у нее из рук пустую чашку, продолжал:

— В субботу, в пять, улица Рима, 126, нижний этаж, дверь направо под аркой; стукнете три раза.

Г-жа дез-Обель подняла на сына почтенных хозяев спокойные, строгие глаза и уверенным шагом вернулась в круг достойных женщин, которым г-н Ле-Фоль, сенатор, объяснял как раз действие приборов для искусственного высиживания цыплят в сельскохозяйственной колонии Сент-Жюльенн.

В следующую субботу, у себя в квартире на улице Рима, Морис ждал г-жу дез-Обель. Он прождал ее напрасно. Маленькая ручка не постучала трижды в дверь под аркой. Морис разразился проклятиями по адресу отсутствующей, обзывая ее про себя кобылой и верблюдом. Напрасные надежды, обманутые желания делали его несправедливым. Ибо г-жа дез-Обель, не явившись туда, куда и не обещала придти, этих названий не заслуживала. Но мы судим о человеческих поступках по тому удовольствию или огорчению, которые они нам доставляют.

Морис появился в гостиной матери лишь две недели спустя после серенады за чайным столом. Он пришел поздно, когда г-жа дез-Обель уже с полчаса находилась в гостиной. Он поклонился ей холодно, сел в отдалении и сделал вид, что слушает.

— …оба противника, — говорил мужественный и красивый голос, — были достойны друг друга, и борьба должна была быть жестокой, а исход неопределенным. Генерал Боль с беспримерной стойкостью врос, если так можно выразиться, в землю. Генерал Мильпертюи, одаренный сверхчеловеческой подвижностью, производил вокруг непоколебимого противника движения головокружительной быстроты. Сражение велось с ужасающей яростью. Все были в крайнем напряжении…

Так генерал д’Эпарвье рассказывал трепещущим дамам о больших осенних маневрах. Он говорил искусно и умел нравиться. Проведя затем параллель между методами французским и немецким, он в высшей степени беспристрастно определил характерные черты обоих, подчеркнул достоинства и одного, и другого, не побоявшись отметить, что оба имеют известные преимущества, и для начала представил взору удивленных, разочарованных и смущенных дам, лица которых омрачились и вытянулись, как Германия берет верх над Францией. Но, по мере того как воинственный муж обстоятельнее описывал оба метода, французский проявлял себя все более гибким, изящным, полным силы, грации, остроумия и веселости, тогда как немецкий явно становился тяжелым, неуклюжим и робким. И мало-помалу лица дам стали округляться и озаряться радостной улыбкой. И, чтобы окончательно успокоить этих матерей, жен, сестер и возлюбленных, генерал объяснял им, что мы в состоянии применить и немецкий метод, когда это нам выгодно, тогда как немцам французский метод недоступен.

Когда генерал кончил, его отвел в сторону г-н Ле-Трюк-де-Рюффек, который основывал патриотическое общество «Фехтование для всех» в целях (он говорил: «в целях») возрождения Франции и обеспечения ее превосходства над всеми противниками. В общество будут зачисляться дети с колыбельного возраста, и г-н Ле-Трюк-де-Рюффек предлагал почетное председательство генералу д’Эпарвье.

Тем временем Морис, казалось, прислушивался к разговору, который завязался между очень кроткой старой дамой и аббатом Лаптитом, священнослужителем общины сестер Крови Иисусовой. Старая дама, измученная с некоторых пор траурами и болезнями, хотела знать, почему люди так несчастны в сем мире, и спрашивала у аббата Лаптита:

— Как объясните вы бедствия, обрушивающиеся на человеческий род? Зачем бывают чума, голод, наводнения, землетрясения?

— Нужно же, чтобы время от времени бог напоминал нам о себе, — отвечал аббат Лаптит с небесной улыбкой.

Морис притворился, будто сильно заинтересован этим разговором. Затем он сделал вид, что увлекся г-жою Филло-Гранден, довольно свежей молодой особой, но в своей простоватой наивности лишенной всякой соли и остроты. Одна очень старая дама, крикливая и резкая, подчеркивавшая нарочитой скромностью темного шерстяного платья свое высокомерие светской дамы из христианского финансового мира, закричала визгливым голосом:

— Итак, милая госпожа д’Эпарвье, у вас были какие-то неприятности? Газеты что-то смутно сообщали о кражах и исчезновениях в богатейшей библиотеке господина д’Эпарвье, о пропавших письмах.

— Ах, — сказала г-жа д’Эпарвье, — если верить всему, что пишут газеты!..

— В конце концов, моя дорогая, вы ведь разыскали свои сокровища? Все хорошо, что хорошо кончается.

— Библиотека в полном порядке, — подтвердила г-жа д’Эпарвье. — Все в целости.

— Библиотека помещается этажом выше, не правда ли? — спросила г-жа дез-Обель, проявив неожиданный интерес к книгам.

Г-жа д’Эпарвье ответила, что библиотека занимает весь третий этаж, а наименее ценные книги сложены на чердаке.

— Нельзя ли мне осмотреть ее?

Хозяйка дома заявила, что ничего не может быть проще. Она обратилась к сыну:

— Морис, покажите библиотеку госпоже дез-Обель.

Морис встал с места и, не говоря ни слова, поднялся за г-жой дез-Обель в третий этаж. Вид у него был равнодушный, но в душе он радовался, не сомневаясь в том, что г-жа дез-Обель изъявила желание осмотреть библиотеку только для того, чтобы поговорить с ним наедине. И, представляясь равнодушным, он решил повторить свое предложение, которое на этот раз не должно было встретить отказа.

Под романтическим бюстом Александра д’Эпарвье их встретила молчаливая тень старичка с ввалившимися глазами, с привычно покорным выражением ужаса на прозрачном лице.

— Не беспокойтесь, господин Сарьетт, — сказал Морис, — я показываю библиотеку госпоже дез-Обель.

Морис и г-жа дез-Обель прошли в большой зал, по четырем стенам которого возвышались шкафы, набитые книгами и украшенные бронзированными бюстами поэтов, философов и ораторов древности. Все было в образцовом порядке, который, казалось, не нарушался с самого основания библиотеки. Только на том месте, где еще вчера находилась неизданная рукопись Ришара Симона, виднелась черная дыра. Рядом с молодыми людьми бесшумно шагал г-н Сарьетт, бледный, незаметный и безмолвный.

Морис с упреком взглянул на г-жу дез-Обель.

— Право же, вы поступили нехорошо…

Она показала знаком, что библиотекарь может их слышать. Но он ее успокоил:

— Не обращайте внимания. Это старик Сарьетт. Он окончательно спятил.

И он повторил:

— Да, с вашей стороны, это нехорошо. Я вас ждал; вы не пришли. Из-за вас я страдал…

После минутного молчания, во время которого слышалось только тихое и печальное пение астмы в бронхах бедняги Сарьетта, молодой Морис настойчиво заговорил снова:

— Вы были не правы.

— Не права? В чем?

— Что не захотели сговориться со мной.

— Вы все еще думаете об этом?

— Разумеется.

— Значит, Это серьезно?

— Как нельзя более серьезно.

Тронутая его уверениями в столь искреннем и прочном чувстве и полагая, что оказала уже достаточное сопротивление, Жильберта обещала Морису то, в чем отказала две недели тому назад.

Они проскользнули в амбразуру окна за огромную небесную сферу, на которой были выгравированы знаки зодиака и изображения созвездий, и там, устремив взоры на Льва, Деву и Весы, в присутствии множества библий, среди творений отцов церкви, греческих и латинских, перед изображением Гомера, Э^схила? Софокла, Еврипида, Геродота, Фукидида, Сократа, Платона, Аристотеля, Демосфена, Цицерона, Вергилия, Горация, Сенеки и Эпиктета, они дали обет взаимной любви и обменялись долгим поцелуем в губы.

Немедленно вслед за этим г-жа дез-Обель вспомнила, что ей предстоит еще сделать несколько визитов и потому нужно скорее бежать: ибо любовь не мешала ей заботиться о своей славе. Но не успели они выйти на площадку, как услышали хриплый крик и увидели г-на Сарьетта, в смятении выскочившего на лестницу:

— Держите его! Держите! Я видел, как он улетел!.. Он сам снялся с полки… Он перелетел через комнату… Вон он! Вон он! Он спускается по лестнице… Держите!.. Он вылетел через наружную дверь!..

— Кто? — спросил Морис.

Г-н Сарьетт смотрел с площадки в окно и в ужасе бормотал:

— Он летит через сад!.. Он уже в павильоне!.. Держите его!.. Держите!..

— Но кого же? — переспросил Морис. — Кого, ради создателя?

— Моего Иосифа Флавия! — вскричал г-н Сарьетт. — Держите его!..

И он тяжело рухнул навзничь.

— Теперь вы видите, что он сумасшедший, — сказал Морис г-же дез-Обель, поднимая несчастного библиотекаря.

Жильберта, слегка побледнев, сказала, что ей тоже показалось, будто что-то летело в направлении, которое указывал этот бедняга. Морис не видел ничего, но он ощутил словно порыв ветра.

Он оставил г-на Сарьетта на руках Ипполита и горничной, прибежавших на шум.

Старик пробил себе голову.

— Все к лучшему, — заметила горничная. — Может быть, благодаря этой ране он спасся от кровоизлияния в мозг.

Госпожа дез-Обель отдала свой платок, чтобы унять кровь, и посоветовала поставить компресс из арники.