Все книги воссоединились опять в благоговейных руках г-на Сарьетта. Но этот счастливый союз длился недолго. В следующую же ночь исчезло двадцать книг, и среди них — «Лукреций» приора Вандомского. В течение недели древние тексты Ветхого и Нового Завета, как еврейские, так и греческие, вновь очутились в павильоне. И в продолжение следующего месяца, покидая каждую ночь свои полки, они таинственно отправлялись по тому же пути. Некоторые же книги исчезали неизвестно куда.

Осведомленный об этих загадочных происшествиях, г-н Рене д’Эпарвье ограничился тем, что без всякой благожелательности сказал библиотекарю:

— Все это весьма странно, мой милый господин Сарьетт, поистине весьма странно.

А когда г-н Сарьетт посоветовал подать жалобу или уведомить комиссара полиции, г-н д’Эпарвье возмутился:

— Что вы мне предлагаете, господин Сарьетт? Обнаружить наши домашние тайны, наделать шуму!.. Как это вам пришло в голову? У меня есть враги, и я горжусь этим: я полагаю, что заслужил их неприязнь. Но на что я могу действительно пожаловаться, — это на неслыханно резкие нападки внутри моей же партии, со стороны ревностных роялистов, которые, быть может, прекрасные католики, но весьма дурные христиане… Словом, за мной шпионят, следят, наблюдают, а вы, господин Сарьетт, предлагаете мне выдать злостным журналистам комичную тайну, нелепое приключение, словом, историю, в которой мы с вами играем довольно-таки жалкую роль. Вы хотите выставить меня на посмешище?..

К концу беседы они решили переменить все замки в библиотеке.

Были составлены сметы, вызваны рабочие. В течение полутора месяцев особняк д’Эпарвье с утра до вечера оглашался стуком молотков, свистом буравов, скрежетом пил. В зале Философов и Сфер зажигались огни, и запах горелого масла вызывал тошноту у обитателей особняка. Старые мирные и податливые замки заменены были в дверях и шкафах новыми, затейливыми и строптивыми. Всюду были замысловатые механизмы, висячие замки с литерами, надежные засовы, болты, цепи, электрические сигнализаторы. Все эти металлические штуки наводили страх. Замочные покрышки сверкали, язычки скрипели. Для каждого зала, каждого шкафа, каждого ящика нужно было знать особый шифр, известный только г-ну Сарьетту. Он забивал себе голову причудливыми словами и огромными числами и запутывался в этой тайнописи, в квадратах, кубах, треугольниках. Он сам уже не мог открыть дверей и шкафов, а меж тем, каждое утро шкафы были настежь, а книги перевернуты, разрознены, перемешаны. Однажды ночью полицейский подобрал в канаве на улице Сервандони брошюру Соломона Рейнака о тождестве Вараввы и Иисуса. Так как на ней был штемпель библиотеки д’Эпарвье, то он отнес ее владельцу.

Г-н Рене д’Эпарвье, не удостоив даже предупредить об этом г-на Сарьетта, решил обратиться к одному из своих друзей, человеку достойному доверия, г-ну дез-Обель, который был советником судебной палаты и расследовал несколько важных дел. Это был круглый человечек, краснощекий, очень лысый, так что его череп блестел, как биллиардный шар. Однажды утром он зашел в библиотеку, сделав вид, что явился туда в качестве библиофила, но сразу же обнаружил, что в книгах не понимает ничего. Все бюсты древних философов кружком отражались у него в лысине, а он задавал предательские вопросы г-ну Сарьетту, который запинался и краснел, так как невинность легко смущается. С этой минуты г-н дез-Обель сильно заподозрил г-на Сарьетта в кражах, которые тот сам с ужасом обнаруживал; и он тотчас же принялся разыскивать соучастников. Что же касается мотивов преступления, то о них он не заботился: мотивы всегда найдутся. Г-н дез-Обель предложил г-ну Рене д’Эпарвье устроить негласный надзор за особняком с помощью агента полиции.

— Я распоряжусь, — сказал он, — назначить к вам Миньона. Это прекрасный служащий, внимательный и осторожный.

На другой день с шести часов утра Миньон уже прогуливался перед особняком д’Эпарвье. Он отличался весьма примечательной внешностью: головой, втянутой в плечи, завиточками на висках, видневшимися из-под узких полей котелка, глазами, посаженными вбок, огромными матово-черными усами, гигантскими руками и ногами; он мерно прохаживался от ближайшей из колонн с бараньими головами, украшающих особняк де-ла-Сордьер, до конца улицы Гарансьер, к абсиде церкви святого Сульпиция и к центральной части часовни Девы Марии. Начиная с этого дня, нельзя было ни выйти из особняка д’Эпарвье, ни войти в него, не чувствуя, что следят за каждым твоим движением и даже за твоими мыслями. Миньон был существом удивительным, наделенным свойствами, в которых природа отказывает остальным людям. Он не ел и не спал: во всякое время дня и ночи, в дождь и в ветер, он дежурил перед особняком и никто не мог избежать радиолучей его взгляда. Любой чувствовал себя пронизанным насквозь, до мозга костей, хуже чем голым, — скелетом. Это было делом одной секунды; агент даже не останавливался, продолжая свою вековечную прогулку.

Это стало невыносимым. Молодой Морис угрожал, что не вернется под родительский кров, если будет продолжаться такое радиографирование. Его мать и сестра Берта жаловались на пронизывающий взгляд, оскорблявший целомудренную скромность их души. Мадемуазель Капораль, гувернантка маленького Леона д’Эпарвье, испытывала несказанное смущение. Г-н Рене д’Эпарвье был измучен и не переступал порога своего дома, не надвинув шляпы на глаза, чтобы избегнуть пытливых лучей, и не послав к чорту старика Сарьетта, источник и причину всего Зла. Такие близкие люди, как аббат Патуль и дядя Гаэтан, стали появляться реже, гости прекратили визиты, поставщики не решались приносить товары, фуры больших магазинов едва осмеливались подъезжать. Но самые крупные беспорядки слежка породила среди прислуги. Камердинер, боясь под бдительным оком полиции навещать жену сапожника, когда пополудни она работала совсем одна, находил службу невыносимой и просил расчета; Одилия, горничная г-жи д’Эпарвье, не решалась теперь, уложив спать хозяйку, впускать как обычно к себе в мансарду Октава, самого красивого приказчика из соседнего книжного магазина, и стала печальной, раздражительной, нервной; она дергала госпожу за волосы, причесывая ее, дерзила и делала авансы г-ну Морису; кухарка, мадам Мальгуар, особа серьезная, лет пятидесяти, не могла перенести разлуку с Огюстом, приказчиком из винной лавки с улицы Сервандони, — лишения слишком тяжкого для ее темперамента, — и сошла с ума: она подала господам на обед сырого кролика и объявила, что сам папа сделал ей предложение.

Наконец, после двух месяцев нечеловеческого усердия, противного всем известным законам органической жизни и необходимым условиям существования животного мира, агент Миньон, не обнаружив ничего ненормального, прекратил свою слежку и молча удалился, отказавшись от всякого вознаграждения. А в библиотеке книги продолжали свою пляску, как ни в чем не бывало.

— Все обстоит великолепно, — заявил господин дез-Обель. — Раз никто не входит и не выходит, злоумышленник в доме.

Этот судейский решил безо всяких допросов и обысков разыскать преступника. В назначенный день, в полночь, он велел покрыть слоем талька пол библиотеки, ступеньки лестницы, вестибюль, аллею, ведущую к павильону г-на Мориса, и переднюю в павильоне. На следующее утро г-н дез-Обель, в сопровождении фотографа из префектуры, г-на Рене д’Эпарвье и г-на Сарьетта, явился, дабы сфотографировать следы. В саду не нашли ничего: порошок сдуло ветром; в павильоне также ничего не оказалось. Юный Морис, по его словам, думая, как он пояснил, что это чья-то глупая шутка, вымел веником белую пыль. На самом же деле, он хотел уничтожить следы, оставленные ботинками горничной Одилии. На лестнице же и в библиотеке были обнаружены на некотором расстоянии один от другого весьма слабые отпечатки голой ноги, которая, казалось, скользила по воздуху и ступала очень легко и лишь через большие промежутки. Всего было найдено пять таких следов. Самый четкий из них находился в зале Бюстов и Сфер, около стола, где были навалены книги. Фотограф префектуры сделал несколько снимков со следа.

— Это страшнее всего остального, — пробормотал г-н Сарьетт. Г-н дез-Обель не мог скрыть своего недоумения.

Три дня спустя антропометрический отдел префектуры возвратил обратно представленные ему снимки, сообщив, что в его материалах ничего похожего не имеется. После обеда г-н Рене д’Эпарвье показал снимки брату Гаэтану, который рассмотрел их с глубоким вниманием и после продолжительного молчания сказал:

— Нисколько не сомневаюсь, что у них в префектуре ничего подобного не нашлось; это нога античного атлета или бога. Ступня, оставившая этот след, обладает совершенством, которое не встречается среди наших рас и в наших широтах. Большой палец изысканной красоты, а пятка божественна.

Рене д’Эпарвье крикнул, что брат сошел с ума.

— Он поэт, — вздохнула г-жа д’Эпарвье.

— Дядя, — заметил Морис, — вы, пожалуй, влюбитесь в эту ногу, если вам доведется увидеть ее.

— Такая судьба уже постигла Виван-Денона, который сопровождал Бонапарта в Египет, — ответил Гаэтан. — В Фивах, в одной могиле, разграбленной арабами, Денон нашел ножку мумии изумительной красоты. Он созерцал ее с необычайной пламенностью. «Это ножка молодой женщины, — мечтал он, — принцессы, некоего прелестного существа; никакая обувь не уродовала ее совершенных форм».

Денон любовался ею, обожал ее, любил. Рисунок этой ножки имеется в атласе его путешествия по Египту, который можно было бы, не откладывая в долгий ящик, перелистать там, наверху, если бы старик Сарьетт позволил заглянуть хотя бы в одну из книг своей библиотеки.

Временами, когда Морис ночью просыпался в постели, ему чудилось, будто кто-то в соседней комнате перелистывает страницы, а переплеты стучат о паркет.

Однажды, возвращаясь в пять часов утра из клуба после большого проигрыша и разыскивая перед дверью павильона запропастившиеся где-то в кармане ключи, он явственно расслышал голос, который со вздохом шептал:

— Познание, куда ведешь ты меня? Куда влечешь ты меня, о мысль?

Но, пройдя обе комнаты, он не увидел никого и решил, что Это звенело у него в ушах.