На следующее утро г-н Сарьетт вошел, не постучавшись, в кабинет к г-ну Рене д’Эпарвье. Руки его были воздеты к небу; редкие волосы стояли дыбом. Глаза были расширены от ужаса. Заплетающимся языком он возвестил о великом несчастии: очень древний манускрипт Иосифа Флавия, шестьдесят томов разного формата, затем бесценная редкость — «Лукреций» с гербом Филиппа Вандомского, великого приора Франции, с собственноручными пометками Вольтера, манускрипт Ришара Симона и переписка Гассенди с Габриэлем Ноде, заключающая сто тридцать восемь неизданных писем, — все исчезло.

На этот раз владелец библиотеки забил тревогу. Он спешно поднялся в залу Философов и Сфер и там воочию убедился в размерах потери. На многих полках зияли пустые места. Он принялся искать наугад, открыл несколько стенных шкафов, обнаружил метлы, тряпки, огнетушители, лопаткой помешал уголь в камине, потряс парадный сюртук г-на Сарьетта, висящий над умывальником, и обескураженно взглянул еще раз на пустое место, оставленное пачками писем Гассенди. Весь ученый мир в течение полувека громко требовал опубликования этой переписки. Г-н Рене д’Эпарвье оставался глух к этому общему желанию, не соглашаясь ни взять на себя столь тяжелую задачу, ни поручить ее другим. Обнаружив в этих письмах слишком большую смелость мысли и множество мест, более вольных, нежели могло терпеть благочестие двадцатого века, он предпочел оставить эти страницы неизданными; однако он чувствовал свою ответственность за эти собрания перед отечеством и всей цивилизацией.

— Как могли вы допустить исчезновение такого сокровища? — строго спросил он г-на Сарьетта.

— Как я мог допустить исчезновение такого сокровища! — повторил несчастный библиотекарь. — Если бы, сударь, мне рассекли грудь, то нашли бы этот вопрос начертанным в моем сердце.

Не растрогавшись этим сильным выражением, г-н д’Эпарвье продолжал со сдержанным гневом:

— И вы не обнаружили никаких указаний, способных навести на следы воров, господин Сарьетт? У вас нет никаких подозрении, ни малейшего представления о том, как все это произошло? Вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не заметили, ничего не узнали? Согласитесь, что это непонятно. Подумайте, господин Сарьетт, подумайте о возможных последствиях этого неслыханного хищения, совершённого у вас на глазах. Документ, бесценный для истории человеческой мысли, вдруг исчезает. Кто его украл? Для чего украли? В чьих интересах? Завладевшие им, разумеется, прекрасно понимают, что не могут сбыть его с рук во Франции. Они продадут его в Америку или в Германию. Германия падка на подобные литературные памятники. Если переписка Гассенди с Габриэлем Ноде попадет в Берлин, если немецкие ученые опубликуют ее, — какой это будет удар, какой скандал, сказал бы я даже! Господин Сарьетт, подумали ли вы об этом?

Под тяжестью выговора, тем более жестокого, что он уже и сам себе его делал, г-н Сарьетт обалдело молчал.

А г-н д’Эпарвье умножал горькие упреки:

— И вы не пытаетесь ничего предпринять, вы не изобретаете никаких способов вернуть это неоценимое сокровище! Ищите же, действуйте, господин Сарьетт, придумывайте что-нибудь. Дело стоит того.

И г-н д’Эпарвье вышел, бросив ледяной взгляд на библиотекаря.

Г-н Сарьетт принялся искать затерянные книги и рукописи во всех местах, где он уже искал их сто раз, и даже там, где они никак не могли быть: и в ведре с углем, и под кожаной подушкой у себя на кресле, а когда пробил полдень, он машинально спустился вниз. На нижней площадке встретил своего бывшего ученика Мориса и поздоровался с ним. Но он видел людей и вещи словно сквозь туман.

Огорченный хранитель библиотеки был уже в вестибюле, когда Морис окликнул его:

— Кстати, господин Сарьетт, чтобы не забыть, велите же забрать старые книги, которые свалены в моем павильоне.

— Какие книги, Морис?

— Право, не могу сказать, господин Сарьетт, но там есть какая-то изъеденная червями гебраистика и еще целый ворох старых бумаг. Я завален ими. У меня в передней повернуться невозможно.

— Кто их туда принес?

— Чорт его знает, кто!

И молодой человек быстро прошел в столовую, так как за минуту перед тем доложили, что завтрак подан.

Г-н Сарьетт бросился к павильону. Морис сказал правду. Около сотни томов валялись на столах, на стульях, на полу. Увидя их, обуреваемый радостью и страхом, полный удивления и смятения, счастливый, что нашлось его пропавшее сокровище, и трепеща от боязни вновь потерять его, пораженный неожиданностью, старый книжник то лепетал как ребенок, то хрипло вскрикивал, как сумасшедший. Он признал свои еврейские библии, свои старые талмуды, свой древнейший манускрипт Иосифа Флавия, письма Гассенди к Габриэлю Ноде и главную драгоценность — «Лукреция» с гербом великого приора Франции и собственноручными пометками Вольтера. Он смеялся, плакал, целовал сафьян, телячью кожу, пергамент, веленевую бумагу, деревянные доски, украшенные гвоздиками. По мере того как камердинер Ипполит переносил в библиотеку одну охапку за другой, растроганный г-н Сарьетт благоговейно расставлял их по местам.