Придел святых Ангелов, который находится в церкви святого Сульпиция справа от входа, был скрыт дощатой перегородкой. Г-н аббат Патуль, г-н Гаэтан, г-н Морис, его племянник, и г-н Сарьетт прошли туда гуськом, в низенькую дверь, проделанную в перегородке, и застали папашу Гинардона на площадке стремянки, приставленной к «Илиодору». Старый художник, вооруженный всевозможными составами и инструментами, шпаклевал беловатой замазкой трещину, разделившую надвое первосвященника Онию. Зефирина, любимая натурщица Поля Бодри, Зефирина, у которой не одна Магдалина, Маргарита, Сильфида и Ундина позаимствовала белокурые волосы и перламутровые плечи, Зефирина, как говорили, бывшая возлюбленной императора Наполеона III, стояла у подножия лестницы, растрепанная, поблекшая, с воспаленными глазами, с длинными волосами на подбородке; она была старше папаши Гинардона, с которым разделяла тяготы жизни уже более полувека. Она принесла в корзиночке завтрак художнику.

Хотя через оправленное свинцом решетчатое окно падали косые и холодные лучи, краски Делакруа сверкали, а тела людей и ангелов соперничали в яркости с красочной физиономией папаши Гинардона, выделявшейся на колонне храма. Стенная роспись придела Ангелов, над которой так смеялись и глумились при ее появлении и которая вошла теперь в классическую традицию, стала столь же бессмертной, как творения Рубенса и Тинторетто.

Старый Гинардон, обросший гривой и бородой, напоминал собою Время, стирающее работу Гения. Гаэтан испуганно крикнул ему:

— Осторожнее, господин Гинардон, осторожнее. Не соскабливайте слишком много.

Художник успокоил его:

— Не бойтесь, господин д’Эпарвье. Я пишу не в этой манере. Мое искусство более возвышенно. Я работаю в духе Чимабуэ, Джотто, Беато Анжелико, но не Делакруа. Все это слишком перегружено противопоставлениями и контрастами и не создает впечатления подлинной святости. Шенавар, правда, говорил, что христианство любит живопись, но Шенавар был проходимцем без веры и совести, безбожником. Видите ли, господин д’Эпарвье: я заполню щели, подклею отставшие кусочки — только и всего… Повреждения, вызванные оседанием стены или, что еще вероятнее, легким землетрясением, охватывают весьма небольшую площадь. Эта живопись — масляными и восковыми красками по очень сухой грунтовке — более прочна, чем можно было бы предположить. Я видел, как Делакруа работал над этим произведением. Вдохновенный, но беспокойный, он лихорадочно писал, непрестанно стирал сделанное, перегружал деталями; его могучая рука бывала по-детски неловкой; это написано с мастерством гения и неопытностью школьника. Прямо чудо, что краски еще держатся.

Старик замолчал и снова принялся замазывать трещину.

— Как эта композиция, — заметил Гаэтан, — классична и традиционна! Прежде в ней видели только вызывавшие удивление новшества. Теперь мы узнаем в ней ряд старых итальянских формул.

— Я могу позволить себе роскошь быть справедливым, у меня есть на то основания, — отозвался старик с высоты лестницы. — Делакруа жил во времена нечестивые и богохульные. Этот живописец эпохи упадка не был лишен гордости и величия. Он был выше своего времени. Но ему недоставало веры, сердечной простоты, чистоты. Чтобы видеть и писать ангелов, ему недоставало добродетели ангелов и примитивов, той высшей добродетели, которую я с божьей помощью блюду по мере сил, — целомудрия.

— Молчи, Мишель, ты такая же свинья, как и все прочие.

Это крикнула Зефирина, снедаемая ревностью, потому что как раз сегодня утром она видела, как сожитель ее обнимал на лестнице дочку разносчицы хлеба, молоденькую Октавию, грязную и сияющую, как Рембрандтовские невесты. В прекрасные давно прошедшие дни Зефирина беззаветно любила Мишеля, и любовь еще не угасла в ее сердце.

Папаша Гинардон ответил на это лестное оскорбление улыбкой, которую постарался скрыть, и поднял глаза к небу, где архангел Михаил, грозящийся лазурным панцирем и алым шлемом, возносился в сиянии славы.

Тем временем аббат Патуль, заслонившись шляпой от слишком резкого света, падавшего из окна, и прищурив глаза, поочередно рассматривал Илиодора, бичуемого ангелами, святого Михаила, побеждающего демонов, и борьбу Иакова с ангелом.

— Все это прекрасно, — пробормотал он под конец, — но почему художник изобразил на стенах только гневных ангелов? Сколько я ни рассматриваю этот придел, я вижу только посланцев небесного гнева, исполнителей божественного отмщения. Бога надо бояться, но надо также и любить его. Приятно было бы, если бы на этих стенах были изображены вестники милосердия и мира. Хотелось бы видеть серафима, который очистил уста пророка; святого Рафаила, возвратившего зрение старому Товию; Гавриила, возвестившего Марии тайну воплощения; ангела, освободившего от уз святого Петра; херувимов, отнесших тело святой Екатерины на вершину Синая. Особенно приятно было бы созерцать здесь небесных хранителей, которых бог дает всем людям, крещенным во имя его. У всякого из нас есть свой ангел, который сопутствует каждому нашему шагу, утешает и поддерживает нас. Как было бы сладостно любоваться здесь, в приделе, этими ду́хами, полными очарования, этими прелестными образами!

— Ах, господин аббат, ничего не поделаешь, — ответил Гаэтан. — Делакруа не отличался нежностью. Старик Энгр был до некоторой степени прав, говоря, что живопись этого великого человека пахнет серой. Взгляните на великолепную и мрачную красоту этих ангелов, на этих гордых и суровых андрогинов, на этих жестоких отроков, поднявших над Илиодором карающие бичи, на этого юного и таинственного борца, который прикасается к бедру патриарха…

— Тсс… — сказал аббат Патуль, — по Библии этот ангел не похож на других, если это ангел созидания, предвечный сын божий. Я удивляюсь, как почтенный кюре церкви святого Сульпиция, который поручил господину Эжену Делакруа роспись этого придела, не предупредил, что символическая борьба патриарха с тем, кто не открыл ему своего имени, происходила в глубокой ночи и что здесь не место этому сюжету, так как он символизирует воплощение Иисуса Христа. Лучшие художники впадают в заблуждение, если не получают от авторитетных духовных лиц указаний по вопросам христианской иконографии. Правила христианского искусства составляют предмет многочисленных трудов, которые вам, господин Сарьетт, без сомнения, известны.

Г-н Сарьетт поводил ничего не видящими глазами. Это было на третье утро после ночного приключения в библиотеке. Тем не менее он собрался с духом и ответил на вопрос почтенного аббата:

— По этому предмету можно найти полезные указания у Молануса: «De historia sacrarum imaginum et pictararum» в издании Ноэля Пако, Лувен, 1771, или у кардинала Федерико Борромео, «Pictura sacta», а также заглянуть в иконографии Дидрона; но этим последним трудом следует пользоваться с осторожностью.

Произнося эти слова, г-н Сарьетт вновь, погрузился в молчание. Он думал о своей разоренной библиотеке.

— С другой стороны, — продолжал аббат Патуль, — раз в этом приделе надо было изобразить пример святого ангельского гнева, художник поступил правильно, когда, по примеру Рафаэля, представил небесных посланцев, покаравших Илиодора. Илиодор, которому Селевк, царь сирийский, поручил похитить сокровища храма, был поражен ангелом в золотых доспехах, сидевшим верхом на коне в роскошной сбруе. Два других ангела избили его лозами. Он пал наземь, как это изображает Делакруа, и был окутан тьмою. Уместно и полезно предложить эту историю в качестве примера для полицейских комиссаров республики и богохульных фискальных чиновников. Илиодоры не переведутся, но да будет известно: всякий раз, как они наложат руку на церковное достояние, которое является достоянием бедных, они будут избиты и ослеплены ангелами. Я хотел бы, чтобы эта картина, или, пожалуй, более возвышенная композиция Рафаэля на ту же тему, была отпечатана в небольшом формате, в красках, для раздачи при надлежащих оказиях в школах.

— Дядя, — заметил молодой Морис, зевая, — все эти махины нудны. Я предпочитаю Матисса или Меценже.

Его слов не расслышали, и папаша Гинардон продолжал вещать с лестницы:

— Только примитивам и приоткрылось небо. Истинно прекрасное встречается лишь между XIII и XV веками. Античность, нечистая античность, которая в XVI веке распространила свое гибельное воздействие на умы, внушила поэтам и художникам преступные мысли, непристойные образы, ужасающие мерзости, словом, всякое свинство. Все художники Возрождения были свиньями, не исключая Микель-Анджело.

Затем, видя, что Гаэтан собирается уходить, папаша Гинардон принял добродушный вид и шепнул ему конфиденциальным топом:

— Господин Гаэтан, если вы не боитесь подняться ко мне на пятый этаж, загляните-ка в мою конуру; у меня есть два-три небольших холста, от которых я непрочь избавиться и которые могут вас заинтересовать. Они написаны хорошо, откровенно, честно. Между прочим, я покажу вам небольшого Бодуэна, такого аппетитного и острого, что прямо слюнки текут.

После этой речи Гаэтан поспешно вышел. Спускаясь со ступеней паперти и заворачивая на улицу Принцессы, он изливал оказавшемуся под рукой Сарьетту, так же, как излил бы всякому другому человеческому существу, дереву, фонарному столбу, собаке или собственной тени, все те негодования, которые вызывали в нем эстетические теории старого живописца.

— Папаша Гинардон с его христианским искусством и примитивами издевается над нами. Все небесное, что замышляет художник, взято на земле: бог, дева, ангелы, мученики, мученицы, свет, облака. Когда старик Энгр расписывал стекла в часовне Дре, он сделал свинцовым карандашом с натуры изящный и тонкий рисунок нагой женщины; его можно в числе прочих рисунков видеть в музее Бонна, в Байонне. И чтобы не забыть, старик Энгр написал внизу листа: «Мадемуазель Сесиль, дивные ноги и бедра». А дабы сделать из мадемуазель Сесиль святую, он надел на нее платье, мантию, покрывало, и этим позорно унизил ее, потому что все лионские и генуэзские ткани ничего не стоят в сравнении с живой и юной тканью, порозовевшей от свежей крови; потому что самая красивая драпировка ничтожна в сравнении с линиями прекрасного тела; и, наконец, потому что всякие одежды — незаслуженное унижение и худшее оскорбление для цветущей и желанной плоти.

И Гаэтан, небрежно шагая по замерзшей канаве на улице Гарансьер, продолжал:

— Папаша Гинардон — зловредный идиот. Он хулит античность, святую античность, время, когда боги были благими. Он превозносит эпоху, когда и художник и скульптор принуждены были всему учиться заново. В действительности христианство было враждебно искусству, так как не поощряло изучения нагого тела. Искусство есть изображение природы, а природа — это главным образам человеческое тело, нагота.

— Позвольте, позвольте, — пробормотал старик Сарьетт. — Есть красота духовная и, так сказать, внутренняя, которую от Фра-Анжелико до Ипполита Фландрена христианское искусство…

Но не желая ничего слушать, Гаэтан обращал свои пылкие речи к камням старой улицы и к снеговым тучам, которые плыли у него над головой.

— О примитивах нельзя говорить как о чем-то едином, потому что они весьма различны, этот старый глупец путает все. Чимабуэ — испорченный византиец. В Джотто чувствуется могучий гений, но он не умеет рисовать и, как дети, приставляет одну и ту же голову всем своим персонажам. Итальянские примитивы полны веселья и прелести, потому что они итальянцы. У венецианцев — прекрасное чувство краски. Но все же эти изысканные ремесленники больше расцвечивают и золотят, чем пишут. У вашего Беато Анжелико, на мой вкус, чересчур нежны и сердце и палитра. Что касается фламандцев, тут иное дело. Они набили себе руку и блеском мастерства сравнялись с мастерами китайских лаков. Техника братьев Ван-Эйков изумительна. И все же я не вижу в «Поклонении агнцу» очарования и таинственности, которые так превозносят. Все здесь написано с беспощадным совершенством, но все вульгарно по чувству и жестоко уродливо. Мемлинг, быть может, трогателен; но он создавал только заморышей да калек, и под тяжелыми, богатыми и безобразными одеяниями его дев и мучениц чувствуются жалкие тела. Я не стал ждать, пока Рожьер ван-дер-Вейден будет называться Роже де-ла-Патюр и превратится во француза, чтобы предпочесть его Мемлингу. Этот Рожьер или Роже менее простоват, зато он более мрачен, и твердость рисунка на его картинах лишь подчеркивает убожество форм. Странное заблужденье — любоваться этими постными фигурами, когда существует живопись Леонардо, Тициана, Корреджо, Веласкеса, Рубенса, Рембрандта, Пуссена, Прюдона. В этом, право, есть какой-то садизм!..

А вслед за эстетом и библиотекарем медленно шагали г-н аббат Патуль и Морис д’Эпарвье. Г-н аббат Патуль, обычно не склонный к богословским разговорам с мирянами и даже с духовными лицами, на этот раз, увлеченный прелестью темы, изъяснял юному Морису святое служение ангелов-хранителей, которых Делакруа, к сожалению, не включил в свои росписи. И, чтобы лучше выразить свою мысль о столь возвышенном предмете, г-н аббат Патуль черпал у Боссюэта обороты, выражения, целые фразы, которые он некогда заучил наизусть, дабы вставлять их в проповеди, ибо был весьма привязан к традиции.

— Да, дитя мое, — говорил он, — да, господь бог приставил к нам опекающих нас духов. Они приносят нам дары его; ему передают они наши моления. Таково их назначение. Каждый час, каждое мгновение эти усердные и неутомимые хранители, эти неусыпные стражи готовы подать помощь нам.

— Совершенно правильно, господин аббат, — бормотал Морис, обдумывая, каким бы ловким способом растрогать мать и вытянуть у нее известную сумму денег, которая была ему чрезвычайно необходима.