Прошло два месяца. Так как беспорядок не прекращался, г-н Сарьетт стал подумывать о франкмасонах. Газеты, которые он читал, были полны их преступлениями. Г-н аббат Патуль считал их способными на самые черные злодейства и полагал, что вкупе с евреями они замышляют гибель всего христианского мира.

Достигнув к этому времени пределов могущества, они господствовали во всех государственных органах, руководили парламентом, имели пять представителей среди министров, занимали Елисейский дворец. Они уже умертвили одного президента республики за его патриотизм и затем скрыли сообщников и свидетелей своего гнусного деяния. И дня не проходило, чтобы охваченный ужасом Париж не узнавал о каком-либо таинственном убийстве, подготовленном в ложах. Это были факты, не допускавшие сомнений. Но каким образом проникали франкмасоны в библиотеку? Г-н Сарьетт никак не мог себе этого уяснить. Что они там делали? Почему ухватились за раннее христианство и начало церкви? Каковы были их нечестивые замыслы. Глубокий мрак покрывал это ужасающее посягательство. Архивариус, правоверный католик, чувствуя, что око сынов Хирама устремлено на него, захворал со страху.

Едва оправившись, он решил провести ночь в том самом месте, где творились столь таинственные и жуткие дела, и накрыть хитрых и опасных посетителей. Его робкому мужеству эта затея стоила дорого.

При слабом сложении и беспокойном уме, г-н Сарьетт был от природы подвержен страху. Восьмого января, в девять часов вечера, когда город засыпал под вой снежной вьюги, он развел яркий огонь в зале, украшенном бюстами древних поэтов и мудрецов, и устроился в кресле возле камина, покрыв ноги пледом. Перед ним стоял столик, на котором находились лампа, чашка черного кофе и револьвер, взятый у молодого Мориса. Он попытался читать газету «Крест», но строчки прыгали у него перед глазами. Тогда он начал пристально глядеть прямо перед собой, но не увидел ничего, кроме сумрака, не услышал ничего, кроме ветра, и заснул.

Когда он проснулся, огонь потух; погасшая лампа распространяла едкое зловоние; окружающий мрак был полон молочных отсветов и фосфоресцирующего сияния. Ему почудилось, будто на столе что-то движется.

Ужас и холод пронизывали его до костей, но подстрекаемый решимостью, более сильной, чем страх, он встал, подошел к столу и провел рукой по скатерти. Темно, ни зги не видать: даже отсветы исчезли; но пальцами он нащупал широко раскрытый фолиант; он попытался его закрыть; книга не давалась, потом вдруг подпрыгнула и трижды ударила неосторожного библиотекаря по голове. Г-н Сарьетт лишился сознания.

С этого времени дела пошли хуже. Книги в еще большем количестве покидали свои полки, и зачастую было невозможно водворить их на место: они исчезали. Каждый день г-н Сарьетт обнаруживал новые пропажи. Болландисты были разрознены, тридцати томов экзегетики недоставало. Сарьетт стал неузнаваем; лицо его сжалось в кулачок и пожелтело, как лимон; шея неестественно вытянулась, плечи опустились; платье висело на нем, как на вешалке. Он перестал есть и в ресторанчике «Четырех Епископов» упорно смотрел, опустив голову, мрачным, невидящим взглядом на блюдце, где в мутном соке плавал чернослив. Он не слышал, как папаша Гинардон сообщал, что принимается, наконец, за реставрирование росписей Делакруа в церкви святого Сульпиция.

Г-н Рене д’Эпарвье на тревожные доклады злосчастного хранителя сухо отвечал:

— Книги просто затерялись, а не пропали; поищите хорошенько, г-н Сарьетт, поищите хорошенько, и они найдутся.

А за спиной старика шептал: «Этот бедняга Сарьетт кончит плохо».

— Я думаю, — добавлял аббат Натуль, — что у него голова не в порядке.