Вечером этого дня, в семь часов, поставив, как обычно, на полки все те книги, которые были вынуты, и убедившись, что все приведено в полный порядок, он вышел из библиотеки и дважды повернул ключ в замке.

Он отобедал по обыкновению в ресторанчике «Четырех Епископов», прочитал газету «Крест» и к десяти часам вернулся восвояси в квартирку на улице Регар. Этот простодушный человек не испытывал ни душевного волнения, ни предчувствий; сон его был спокоен. Наутро, войдя ровно в семь часов в прихожую библиотеки, он снял, как обычно, парадный сюртук, затем достал и надел старый, висевший в стенном шкафу над умывальником. Потом он прошел в рабочий кабинет, где в течение шестнадцати лет он шесть дней из семи составлял каталог под вдохновенным взглядом Александра д’Эпарвье, и, намереваясь совершить обычный осмотр помещения, вошел в первый и самый большой зал, где Теология и Религия занимали вместительные шкафы, на которых по карнизу стояли бронзированные гипсовые бюсты поэтов и ораторов древности. Два огромных глобуса украшали амбразуры окон, изображая землю и небо. Но при первом же шаге г-н Сарьетт остановился, оторопев, не смея сомневаться в том, что видел, и вместе с тем не смея этому верить. На синей скатерти рабочего стола были в беспорядке разбросаны книги, одни плашмя, другие вверх корешками. Несколько in quarto образовали неустойчивую стопку. Два греческих лексикона, сцепившись между собой, составляли одно существо, более чудовищное, чем человеческие пары божественного Платона. Один том in folio с золотым обрезом был развернут, и были видны три безбожно загнутых листа.

Оправившись спустя несколько мгновений от глубокого изумления, библиотекарь приблизился к столу и признал в этом беспорядочном нагромождении самые драгоценные еврейские, греческие и латинские библии, талмуд-уникум, раввинские трактаты, печатные и рукописные, арамейские и самаритянские тексты, торы из синагог, — словом, наиболее драгоценные памятники Израиля, сваленные в кучу, растрепанные и зияющие.

Г-н Сарьетт стоял перед вещью непостижимой, и тем не менее он силился объяснить ее. С какой готовностью ухватился бы он за мысль, что г-н Гаэтан д’Эпарвье, лишенный всяческих принципов и позволявший себе пагубные вольности по отношению к библиотеке, черпая из нее обеими руками во время своих пребываний в Париже, — был виновником этого ужасающего беспорядка. Но г-н Гаэтан путешествовал в то время по Италии. После нескольких мгновений размышления г-н Сарьетт предположил было, что поздно вечером г-н Рене д’Эпарвье взял ключи у своего камердинера Ипполита, который уже в течение двадцати пяти лет убирал комнаты третьего этажа и чердачного помещения. Но г-н Рене д’Эпарвье никогда не работал по ночам и не читал по-еврейски. «Но может быть, — думал г-н Сарьетт, — может быть, он провел или разрешил доступ в этот зал какому-нибудь священнику, какому-нибудь иерусалимскому монаху, проездом остановившемуся в Париже, ученому ориенталисту, занимающемуся толкованием священных текстов». Г-н Сарьетт подумал также, не господин ли аббат Патуль, человек любознательный и имевший привычку загибать страницы, набросился на эти библейские и талмудические тексты, ощутив внезапное рвение постигнуть душу Сима. Он заподозрил на мгновение, что старый камердинер, этот самый Ипполит, который, в течение четверти века подметая и убирая библиотеку и постепенно отравляясь ученой пылью, стал излишне любопытным и этой ночью, при лунном свете, терял зрение и разум и губил душу свою над неразборчивыми письменами. Г-н Сарьетт дошел даже до мысли, что молодой Морис, вернувшись из клуба или с собрания националистов, мог стащить с полок и разбросать эти еврейские книги из ненависти к древнему Иакову и его новому потомству, так как этот член семьи д’Эпарвье заявлял себя антисемитом и имел дело только с теми евреями, которые были антисемитами подобно ему. Это означало далеко зайти в гипотезах; но мысль г-на Сарьетта не знала покоя и путалась в самых невероятных предположениях. Горя́ нетерпением узнать истину, ревностный хранитель книг позвал камердинера.

Ипполит ничего не знал. Спрошенный привратник не мог дать никаких указаний. Прислуга ничего не слыхала. Г-н Сарьетт спустился в рабочий кабинет г-на Рене д’Эпарвье, принявшего его в халате и ночном колпаке, выслушавшего его рассказ с видом серьезного человека, которому надоедают со всякими пустяками, и отпустившего со словами, в которых сквозило жестокое сострадание:

— Не тревожьтесь и будьте уверены, мой милый господин Сарьетт, что книги лежали сегодня утром там, где вы их вчера оставили.

Г-н Сарьетт раз двадцать повторил свой опрос, но не обнаружил ничего и пришел в такое волнение, что лишился сна. На следующее утро, в семь часов, войдя в залу Бюстов и Сфер, он нашел все в порядке и вздохнул с облегчением. Потом вдруг его сердце забилось так, словно готово было разорваться; он заметил, что на доске камина лежит томик in octavo, без переплета, — новая книга, заложенная самшитовым ножом, которым были разрезаны страницы. Это была диссертация, где сличались две противоречивые редакции Книги Бытия, — работа, отправленная г-ном Сарьетт на чердак и никогда оттуда не извлекавшаяся: до сих пор никто из окружающих г-на д’Эпарвье не интересовался выяснением того, какая доля участия в образовании первой из священных книг принадлежит редактору-монотеисту и какая — редактору-политеисту, эта книга носила шифр R<3214. И внезапно мысль Сарьетта поразила та прискорбная истина, что самая мудрая нумерация не поможет отыскать книгу, если она не на месте.

Все последующие дни, в течение месяца, стол был завален книгами. Греческие и латинские сочинения лежали вперемежку с еврейскими. Г-н Сарьетт задавал себе вопрос, не являются ли эти ночные перестановки делом злоумышленников, проникавших через чердачные окна, чтобы похитить редкие и ценные экземпляры. Но он не обнаружил следов взлома и, несмотря на самые тщательные розыски, ни разу не заметил какой-либо пропажи. Тогда им овладело ужасное смятение, и он начал подумывать, уж не спускается ли с крыши через каминную трубу какая-нибудь обезьяна, живущая по соседству, и не подражает ли она ученым занятиям. «Обезьяны, — думал он, — очень ловко передразнивают действия человеческие». Знакомый с нравами этих животных, главным образом, по картинам Ватто и Шардена, он воображал, что в искусстве подражания жестам и перенимании характерности они подобны Арлекинам, Скарамушам, Церлинам и Докторам итальянской комедии; он представлял их себе то вооруженными палитрой и кистями, то толкущими различные снадобья в ступке, то перелистывающими возле атанора старинный трактат по алхимии. И вот, в одно злополучное утро, заметив большую чернильную кляксу на странице третьего тома многоязычной библии в голубом сафьянном переплете, с гербом графа Мирабо, он перестал сомневаться, что виновником преступления была обезьяна. Она делала вид, что пишет, и опрокинула чернильницу. Вероятно, это была обезьяна какого-нибудь ученого.

Проникшись этой мыслью, г-н Сарьетт тщательно изучил топографию квартала, чтобы точно ограничить ту группу домов, среди которых находился особняк д’Эпарвье. Затем он принялся обходить четыре прилегающие улицы, спрашивая у каждого подъезда, нет ли в доме обезьяны. Он обращался к привратникам и привратницам, прачкам, служанкам, к сапожнику, фруктовщице, стекольщику, к приказчикам книжного магазина, священнику, переплетчику, к двум блюстителям порядка, к детям и испытал на себе различие характеров и многообразие настроений в одном и том же народе, так как ответы, которые он получал, не походили один на другой; попадались резкие и ласковые, грубые и вежливые, простые и иронические, пространные и краткие, и даже безмолвные. Но о животном, которое он разыскивал, не было ни слуху, ни духу, пока однажды под сводами старого дома на улице Сервандони рыжая веснущатая девочка, сторожившая швейцарскую, ответила:

— Обезьяна есть у г-на Ордоно… Хотите посмотреть?

И без дальних слов она провела старика в глубь двора, к сараю. Там, на теплой соломе, на разорванном одеяле, дрожала от холода молодая макака, перехваченная цепью поперек туловища. Ростом она была не больше пятилетнего ребенка. Ее посиневшая мордочка, наморщенный лоб, тонкие губы — все выражало смертельную тоску. Она подняла на посетителя еще живой взгляд своих желтых глаз. Потом сухонькой ручкой схватила морковку, поднесла ее ко рту и сейчас же отбросила. Поглядев с минуту на пришельцев, изгнанница отвернулась, как бы не ожидая ничего больше ни от людей, ни от жизни. Скорчившись и охватив рукой колено, она более не двигалась; но временами сухой кашель сотрясал ей грудь.

— Это Эдгар, — сказала девочка. — Вы знаете, — он продается!..

Но старый книжник, который вооружился было гневом и яростью, ожидая встретить насмешливого врага, лукавое чудовище, антибиблиофила, стоял теперь удивленный, грустный, подавленный перед этим маленьким созданием, утратившим силы, радость, желания. Сознавая свою ошибку, взволнованный этим почти человеческим лицом, еще более очеловеченным печалью и страданьем, он сказал:

— Извините, — и опустил голову.