Морис д’Эпарвье провел ужасную ночь. При малейшем шуме он хватался за револьвер, чтобы не отдаться живым и руки правосудия. Утром он вырвал газеты из рук привратницы, жадно пробежал их и испустил крик радости: он прочел, что на теле бригадира Гролля, доставленном в морг после вскрытия, врачами были обнаружены только синяки и ссадины, весьма поверхностные, и что смерть произошла от разрыва сердечной аорты.

— Ты видишь, Аркадий, — воскликнул он с торжествующим видом, — ты видишь: я не убийца. Я невиновен. Я никогда не мог себе представить, до какой степени приятно быть невиновным.

Потом он задумался, и, как это обычно бывает, размышление рассеяло его радость.

— Я невиновен. Но нечего скрывать от самого себя, — сказал он, качая головой, — что я причастен к шайке негодяев; я живу с бандитами. Ты в ней на своем месте, Аркадий, так как ты — субъект подозрительный, жестокий и порочный. Но мне, человеку из хорошей семьи, получившему превосходное воспитание, — мне это стыдно.

— Я тоже, — сказал Аркадий, — получил превосходное воспитание.

— Где это?

— На небе.

— Нет, Аркадий, нет, ты не получил воспитания. Если бы тебе вбили в голову принципы, ты бы их сохранил. Принципы никогда не утрачиваются. Я выучился с детства уважать семью, родину и религию. Я этого не забыл и никогда не забуду. Знаешь ли, что меня больше всего возмущает в тебе? Не порочность, не жестокость, не черная неблагодарность, даже не агностицизм, с которым еще можно кое-как примириться, и не скептицизм, уже вышедший из моды (ибо с момента национального пробуждения во Франции нет более скептиков), — нет! Что мне противно в тебе — это отсутствие вкуса, дурной тон твоих идей, отсутствие изящества в твоих доктринах. Ты рассуждаешь, как интеллигент, ты рассуждаешь, как свободомыслящий, твои теории пахнут радикализмом, от них несет взглядами Комба и тому подобной мерзостью. Убирайся, ты мне противен!.. Аркадий, мой единственный друг, Аркадий, мой старый ангел, Аркадий, мой дорогой мальчик, послушайся своего ангела-хранителя: уступи моим мольбам, откажись от безумных идей, стань по-прежнему добрым, простым, невинным, счастливым. Надевай шляпу, пойдем вместе в Нотр-Дам. Там мы помолимся и поставим свечку.

Меж тем общественное мнение было еще возбуждено; большая пресса, этот орган национального пробуждения, с настоящим подъемом и действительной глубиной раскрывала в ряде статей философию чудовищного преступления, возмутившего все умы. Подлинный корень и косвенные, но реальные причины его видели в безнаказанном распространении революционных доктрин, в ослаблении социальной узды, в расшатанности моральной дисциплины, в постоянном апеллировании ко всем влечениям, ко всем вожделениям. Чтобы пресечь зло в корне, необходимо было как можно скорее отказаться от химер и утопий вроде синдикализма, подоходного налога и т. д. и т. д. Многие газеты, даже из числа не лишенных значения, видели в участившихся преступлениях естественные плоды неверия и полагали, что спасение общества заключается в единодушном и искреннем возврате к религии.

В воскресенье, последовавшее за преступлением, в церквах наблюдалось необычайное скопление народа.

Судья Сальнёв, производивший следствие, допросил сначала лиц, арестованных полицией, и запутался в соблазнительных, но ложных следах; переданный ему рапорт осведомителя Монтрмена направил его на верный путь и сразу помог признать в преступниках с улицы Фетрие женшерских бандитов. Он приказал разыскать Аркадия и Зиту и отдал распоряжение об аресте князя Истара, которого схватили двое агентов, когда он выходил из квартиры Бушотты, где прятал бомбы нового образца. Керуб, узнав о намерении агентов, широко улыбнулся и спросил, есть ли у них хороший автомобиль. В ответ на их слова, что автомобиль ждет у подъезда, он заверил их, что ему больше ничего не надо. Немедленно тут же на лестнице он уложил обоих агентов, подошел к ожидавшему его автомобилю, бросил шофера под проезжавший мимо автобус и схватил руль на глазах потрясенной толпы.

В тот же вечер г-н Жонкур, комиссар полиции по важнейшим делам, проник в квартиру Теофиля в ту минуту, когда Бушотта глотала сырое яйцо, чтобы прочистить голос, так как вечером она должна была петь в «Национальном Эльдорадо» свою новую песенку: «В Германии этого нет». Музыканта не было дома. Бушотта приняла чиновника с гордым достоинством, искупавшим простоту ее наряда: она была в одной рубашке. Почтенный чиновник захватил партитуру «Алины, королевы Голконды» и любовные письма, которые певица заботливо хранила в ящике ночного столика, так как любила порядок. Он уже собирался уходить, когда заметил стенной шкаф; он небрежно открыл его и нашел снаряды, которыми можно было взорвать пол Парижа, а также пару больших белых крыльев, происхождения и назначения которых не мог себе объяснить. Бушотте было предложено закончить туалет, и, несмотря на крики, ее препроводили в полицию.

Г-н Сальнёв был неутомим. Рассмотрев бумаги, захваченные на квартире Бушотты, и руководствуясь указаниями Монтрмена, он отдал приказ арестовать молодого д’Эпарвье, что и было исполнено в среду 27 мая в семь часов утра с соблюдением величайшей предупредительности. Уже три дня, как Морис не спал, не ел, не любил, не жил. Он ни минуты не сомневался относительно причины нанесенного ему утреннего визита. При виде комиссара полиции неожиданное спокойствие охватило его. Аркадий не приходил домой ночевать. Морис попросил комиссара подождать его, тщательно оделся и последовал за чиновником в стоявшее у подъезда такси. Он ощущал душевную ясность, которая только слегка омрачилась, когда дверь Консьержери закрылась за ним. Оставшись один в камере, он взобрался на стол, чтобы взглянуть на улицу. Он увидел клочок голубого неба и улыбнулся. Причиной его спокойствия были: душевная усталость, притупленность чувств и отсутствие страха ареста. Несчастие придало ему высшую мудрость. Он чувствовал, как на него нисходит благодать. Он не возносился духом и не презирал себя чрезмерно, а просто предался воле божией. Не скрывая своих ошибок, которые ясно сознавал, он мысленно обращался к провидению с просьбой учесть то обстоятельство, что если он и пошел по пути преступления и бунта, то лишь для того, чтобы вернуть на путь истинный своего заблудшего ангела. Он растянулся на ложе и спокойно заснул.

Узнав об аресте певички и сына почтенных родителей, Париж и провинция были неприятно удивлены. Взволнованное трагическими картинами, нарисованными широкой прессой, общественное мнение требовало, чтобы закон привлек к ответственности злобных анархистов, погрязших в убийствах и поджогах, и не могло себе представить, чего ради полиция принялась за артистический мир и высшее общество. Председатель совета министров, министр юстиции, узнав эту новость одним из последних, подскочил на своем кресле, украшенном сфинксами, менее грозными, чем он сам, и, обуреваемый яростными мыслями, изрезал, по примеру Наполеона, перочинным ножом свой императорский стол красного дерева. И когда судья Сальнёв, призванный им, предстал пред его взором, председатель совета министров бросил свой перочинный ножик в камин, подобно тому, как Людовик XIV выбросил в окно свою трость в присутствии Лозена, и, с невероятным усилием сдерживая себя, сказал изменившимся голосом:

— Вы с ума сошли?.. Я, кажется, достаточно ясно указал, что Заговор должен быть анархическим, антиобщественным, глубоко антиобщественным и антиправительственным, с оттенком синдикализма; я в достаточной мере выразил желание, чтобы его вместили в эти границы. А что сделали из него вы? Реванш для анархистов и революционеров. Кого вы арестовали? Певицу, любимую националистической публикой, и сына глубокочтимого члена католической партии, который принимает у себя наших епископов и вхож в Ватикан, человека, который со дня на день может сделаться посланником при папе! Вы одним махом отнимаете у меня сто шестьдесят депутатов и сорок сенаторов правой, да еще накануне запроса о религиозном примирении; вы ссорите меня и с сегодняшними, и с завтрашними моими друзьями. Не для того ли вы захватили любовные письма молодого Мориса д’Эпарвье, чтобы узнать, не наставил ли он и вам рога, как этому болвану дез-Обель? Могу вас на этот счет успокоить: вы рогаты, и весь Париж это знает. Но вы служите в суде не для того, чтобы вымещать свои личные обиды.

— Господин министр юстиции, — пробормотал, задыхаясь, судья, которому кровь бросилась в голову, — я честный человек.

— Вы болван… и вдобавок провинциал. Послушайте: если Морис д’Эпарвье и мадемуазель Бушотта не будут выпущены через полчаса на свободу, я вас в порошок сотру. Можете идти!

Рене д’Эпарвье сам поехал за своим сыном в Консьержери и привез его в старый особняк на улице Гарансьер. Возвращение было триумфом; пустили слух, что молодой Морис с благородной опрометчивостью принял участие в попытке восстановить монархию и что судья Сальнёв, подлый франкмасон, креатура Комба и Андре, пытался скомпрометировать мужественного молодого человека, связав его с бандитами. Таково, по-видимому, было мнение г-на аббата Патуля, который отвечал за Мориса, как за самого себя. Кроме того, все знали, что, порвав с отцом, сочувствующим республике, молодой д’Эпарвье примкнул к крайнему реализму. Люди, хорошо осведомленные, усматривали в его аресте месть евреев. Ведь Морис был известным антисемитом. Католическая молодежь устроила кошачий концерт под окнами судьи Сальнёва, проживавшего на улице Генего, против Монетного двора.

На бульваре у здания суда группа студентов вручила Морису пальмовую ветвь.

Морис умилился при виде старого особняка, где прошло его детство, и, рыдая, упал в объятия матери. Этот прекрасный день был, к несчастью, омрачен одним тягостным событием. Г-н Сарьетт, потерявший рассудок после драмы на улице Курсель, внезапно впал в буйство. Запершись в библиотеке, он оставался там целые сутки, испуская страшные крики, и, невзирая на угрозы и просьбы, отказался выйти. Он провел ночь в необычайном возбуждении, о чем можно было заключить по свету его лампы, непрерывно двигавшейся за занавесками. Утром, услышав Ипполита, звавшего его со двора, он открыл окно в зале Сфер и Философов и запустил старому слуге в голову два или три увесистых тома. Вся прислуга — мужчины, женщины и мальчишки — сбежались во двор, а библиотекарь стал швырять в них целыми охапками книг. При создавшемся положении г-н Рене д’Эпарвье снизошел до личного вмешательства. Он появился в ночном колпаке и халате и попытался унять бедного безумца, но тот вместо ответа излил поток ругательств на человека, которого доселе почитал за своего благодетеля, и попытался похоронить его под всеми библиями, талмудами, священными книгами Индии и Персии, греческими и латинскими отцами церкви, святым Иоанном Златоустом, Григорием Назианином, блаженным Августином, святым Иеронимом, апологетами и «Историей изменений» с пометками самого Боссюэта. Тома in octavo, in quarto, in folio без всякого уважения летели во двор. Письма Гассенди, отца Мерсенна, Паскаля трепал ветер. Горничной, которая нагнулась, чтобы подобрать в канаве листы, угодил в голову огромный голландский атлас. Г-жа Рене д’Эпарвье, испуганная зловещим шумом, появилась, не успев накраситься. При виде ее ярость старика Сарьетта удвоилась. Пущенные со всего размаху, один за другим, бюсты поэтов, философов, историков древности: Гомера, Эсхила, Софокла, Еврипида, Геродота, Фукидида, Сократа, Платона, Аристотеля, Демосфена, Цицерона, Вергилия, Горация, Сенеки, Эпиктета, — падали и разбивались о плиты, на которых с ужасным грохотом погибли также обе сферы, земная и небесная, после чего наступила минута жуткой тишины, прерываемой лишь звонким смехом Леона, созерцавшего это зрелище в окно. Когда слесарь открыл дверь библиотеки и все обитатели дома вошли туда, их взорам предстал старик Сарьетт, который, загородившись грудами книг, разрывал на клочки «Лукреция» приора Вандомского с собственноручными пометками Вольтера. Надо было проложить дорогу через баррикады. Но сумасшедший, увидев, что в его убежище проникли, убежал через чердак на крышу. В течение двух часов его вопли разносились далеко кругом. На улице Гарансьер скоплялась все прибывавшая толпа, которая смотрела на несчастного и кричала от ужаса, когда он скользил по черепицам, трещавшим у него под ногами. Вмешавшийся в толпу г-н аббат Патуль с минуты на минуту ожидал, что Сарьетт сверзится, шептал отходную и готовился дать ему отпущение грехов «in extremis». Полицейские охраняли здание и следили за порядком. Вызвали пожарных, и вскоре раздался звук их рожков. Они приставили лестницу к стене дома и после ужасной борьбы схватили безумца, который при отчаянном сопротивлении повредил себе на руке мускул. Он был немедленно отправлен в больницу.

Морис пообедал в семейном кругу, и все растроганно улыбались, когда Виктор, старый дворецкий, подал жареную телятину. Г-н аббат Патуль, сидя по правую руку матери-христианки, с умилением созерцал эту благословенную небом семью. Тем не менее г-жа д Эпарвье продолжала оставаться озабоченной. Она ежедневно получала анонимные письма, до такой степени грубые и оскорбительные, что сначала подозревала в них уволенного лакея, но потом узнала, что они исходят от младшей дочери Берты, совсем еще ребенка. Маленький Леон причинял ей также много забот и огорчений. Он совсем не учился и проявлял дурные наклонности. Он становился жестоким. Он ощипал живьем сестриных чижиков; он утыкал булавками стул, на котором сидела мадемуазель Капораль, и украл четырнадцать франков у этой несчастной девушки, которая с утра до вечера только и делала, что плакала да сморкалась.

Как только обед кончился, Морис, торопясь повидать своего ангела, устремился в квартирку на улице Рима. Еще сквозь дверь он услышал гул голосов и в комнате, где произошло явление Аркадия, увидел собравшихся — Зиту, ангела-музыканта и керуба, который, растянувшись на кровати, курил огромную трубку, небрежно прожигая подушки, простыни и одеяло. Они обняли Мориса и сообщили о предстоящем отъезде. Лица у них сияли радостью и отвагой. Один лишь вдохновенный автор «Алины, королевы Голконды» проливал слезы и возводил к небу испуганные взоры. Керуб насильно втянул его в партию восставших, представив на выбор — либо томиться в земных тюрьмах, либо идти с огнем и мечом на дворец Иалдаваофа.

Морис с грустью увидел, что земля стала для них уже почти безразличной. Они уходили в путь полные великой и оправданной надежды. Конечно, бесчисленному войску небесного султана они могли противопоставить лишь незначительные силы; но они рассчитывали возместить свою малочисленность несокрушимым натиском внезапного нападения. Они знали, что Иалдаваофа, кичащегося всеведением, иногда можно захватить врасплох. И в самом деле, надо думать, что без советов Михаила его бы забрали врасплох еще при первом восстании. Небесная армия нисколько не усовершенствовалась с победы над восставшими еще до начала времен. В смысле вооружения и техники она была столь же отсталой, как и марокканская. Генералы погрязли в изнеженности и невежестве. Осыпаемые почестями и богатством, они предпочитали веселье празднеств тяготам войны. Михаил, их генералиссимус, по-прежнему честный и храбрый, с века́ми утратил пыл и отвагу. Наоборот, заговорщики 1914 года знали самые новые и совершенные применения науки к искусству разрушения. Наконец все было готово и определено. Армия восставших, организованная в корпуса по сто тысяч ангелов в каждом, собралась на всех пустынях земли: в степях, пампасах, песках, льдах и снегах; она готова была ринуться на небо.

Ангелы, изменяя ритм составляющих их атомов, могут проникать сквозь самую разнообразную среду. Духи, спустившиеся на землю и состоящие со времени своего воплощения из субстанции весьма плотной, не могут более летать собственными силами. Чтобы подняться в эфирные пространства и там постепенно утратить плотность, они нуждаются в помощи своих братьев, восставших как и они, но пребывающих в Эмпирее и оставшихся не то что имматериальными (ибо все в мире материально), но изумительнейше тонкими и прозрачными. По правде сказать, не без томительного страха готовились Аркадий, Истар и Зита перейти из плотной земной атмосферы в светлые бездны неба. Чтобы окунуться в эфир, им нужно было развить такую энергию, что даже самые смелые из них колебались начать полет. Их субстанция, попадая в эту тончайшую среду, должна была сама утончиться и испариться и перейти от человеческих размеров к объему обширнейших облаков, когда-либо окутывавших земной шар. Вскоре затем они должны были превзойти величиною телескопические планеты, через орбиты которых им, невидимым и невесомым, предстояло пройти, не нарушая их течения. В этом напряжении, величайшем из всех, на какое только способны ангелы, их субстанция делается то горячее огня, то холоднее льда, что причиняет им страдания горше смерти.

Морис по выражению глаз Аркадия понял всю смелость и мучительность такого предприятия.

— Ты уходишь, — сказал он ему, рыдая.

— Вместе с Нектарием мы пойдем за великим архангелом, который поведет нас к победе.

— Кого ты так называешь?

— Священники демиурга говорили тебе о нем, клевеща на него.

— Несчастный! — вздохнул Морис.

И, закрыв лицо руками, он залился слезами.