Город спал. Шаги гулко раздавались на опустелых тротуарах. Дойдя до середины Монмартрского холма, на углу улицы Фетрие, маленькое общество остановилось у двери прекрасной архангельши. Аркадий толковал о Престолах и Властях с Зитой, которая, положив палец на кнопку, медлила звонить. Князь Истар концом трости рисовал на тротуаре чертежи новых снарядов и испускал мычание, будившее уснувших буржуа и приводившее в трепет соседних Пасифай. Теофиль Беле пел во все горло баркаролу, украшающую второй акт «Алины, королевы Голконды». Морис, держа правую руку на перевязи, пытался фехтовать левою с японцем, выбил искры из мостовой, выкрикивая пронзительным голосом: «Задет!»

Тем временем на углу соседней улицы предавался мечтаниям бригадир Гролль. Он был широкоплеч, как римский легионер, и обладал всеми отличительными чертами той величественно раболепной расы, которая, с тех пор как люди стали строить города, охраняет империи и поддерживает династии. Бригадир Гролль был человеком сильным, но очень утомленным. Он страдал от тяжелой службы и скудного питания; человек долга, но все же человек, он не мог устоять перед соблазнами, чарами и обольщениями веселых девиц, которые встречались ему в темноте, на безлюдных бульварах, на пустырях; он их любил. Он творил с ними любовь, как солдат, стоя, в амуниции; отсюда и его усталость, которая превосходила его силы. Не пройдя еще и половины жизненного пути, он уже подумывал о сладком отдыхе и мирном сельском труде. В эту мягкую ночь он мечтал на углу улицы Мюллера; мечтал о своем родном доме, об оливковой рощице, об отцовском участке земли, о согбенной долгой работой старухе-матери, которую ему не суждено было более увидеть. Пробужденный от грез ночным шумом, агент Гролль дошел до перекрестка улиц Мюллера и Фетрие и без всякой благосклонности стал наблюдать за группой праздношатающихся, в которых его социальный инстинкт заподозрил врагов закона.

Он был терпелив и решителен. После долгого молчания он сказал с грозным спокойствием:

— Проходите.

Но Морис и японский ангел фехтовали, ничего не слушая; музыкант погрузился в свои собственные мелодии, князь Истар весь ушел в формулы взрывчатых веществ, Зита с Аркадием обсуждали величайшее предприятие, подобного которому не было с тех пор, как солнечная система вышла из первобытной туманности, и никто из них не замечал происходящего вокруг.

— Я сказал: проходите, — повторил бригадир Гролль.

На этот раз ангелы услышали торжественное приказание, но то ли по рассеянности, то ли из пренебрежения не послушались и продолжали кричать, петь и рассуждать.

— Значит, вы желаете, чтобы вас арестовали? — взревел бригадир Гролль, схватив своей широкой рукой князя Истара за плечо.

Керуб, возмущенный грубым прикосновением, одним ударом своего страшного кулака отправил бригадира в канаву. Но агент Фезанде уже спешил на помощь к начальнику; они ринулись вдвоем на князя Истара, стали бить его размеренно и яростно и, быть может, несмотря на его силу и вес, они искровянили бы его и потащили в полицейский участок, если бы, прежде чем Аркадий, Морис и Зита успели вмешаться, японский ангел, без особенного усилия, не сбил их с ног одного за другим и не поверг в грязь, где они ревели и корчились. Что касается ангела-музыканта, то он трепетал в сторонке и взывал к небу.

В эту минуту два булочника, месившие тесто в ближайшем подвале, прибежали на шум, в белых юбках, голые по пояс. По инстинкту социальной солидарности они встали на сторону поверженных агентов. Теофиль ощутил при виде их настоящий ужас и убежал; они его догнали и хотели передать блюстителям порядка, но Аркадий и Зита вырвали его у них из рук. Борьба продолжалась, неравная и ужасная, между двумя ангелами и двумя пекарями. Силой и красотой, подобной Лизиппову атлету, Аркадий сдавил в своих объятиях тучного противника. Прекрасная архангельша ударила кинжалом булочника, который нападал на нее. По волосатой груди потекла черная кровь, и оба пекаря, сторонники закона, свалились на тротуар.

Агент Фезанде без чувств лежал ничком в канаве. Бригадир же Гролль приподнялся и, дав свисток, который должны были услышать на соседнем посту, бросился на молодого Мориса, но тот, будучи в состоянии защищаться только одной рукой, разрядил левою свой револьвер в агента, который поднес руку к сердцу, зашатался и упал. Он испустил долгий вздох, и вечная тьма застлала ему взор.

Тем временем окна открывались одно за другим, и головы высовывались на улицу. Послышалось приближение тяжелых шагов. Два полицейских велосипедиста показались на улице Фетрие. Тогда князь Истар бросил бомбу, которая сотрясла землю, погасила газ, разрушила несколько домов, скрыв в густом дыму бегство ангелов и молодого Мориса.

Аркадии и Морис решили, что после этого приключения самым надежным будет вернуться в квартирку на улице Рима. Было несомненно, что их отыщут не сразу, а возможно, что и никогда, так как бомба керуба, к счастию, уничтожила всех свидетелей происшествия. Они заснули на рассвете и еще спали в десять часов утра, когда привратник принес им чай. Кушая гренки с маслом и ветчиной, молодой д’Эпарвье говорил своему ангелу:

— Я думал, что преступление есть нечто необыкновенное. Оказывается, я ошибался. Это самое простое, самое естественное дело.

— И самое традиционное, — добавил ангел. — В течение долгих веков убивать и обирать людей было для человека делом привычным и необходимым. На войне это предписывается и по сие время. При определенных обстоятельствах даже почетно покушаться на человеческую жизнь: ведь все одобряли вас, когда вы хотели меня убить, Морис, потому что вам показалось, будто я состоял в близких отношениях с вашей возлюбленной. Но убивать бригадира — не дело порядочного человека из общества.

— Замолчи, — воскликнул Морис, — замолчи, негодяй! Я убил этого несчастного бригадира инстинктивно, не сознавая, что делаю. Теперь я в отчаянии. Но не я, а ты виновен, ты — убийца. Это ты увлек меня на путь восстания и насилия, который ведет в бездну. Ты погубил меня, ты принес в жертву своей гордыне и злобе мой покой, мое счастье. И без всякой пользы. Ибо предупреждаю тебя, Аркадий: тебе не удастся то, что ты затеял.

Привратник принес газеты. Заглянув в них, Морис побледнел. Крупными буквами возвещали они о злодеянии на улице Фетрие. Убиты: полицейский бригадир и два агента-велосипедиста; два подмастерья-булочника тяжело ранены, три здания разрушены, много жертв.

Выронив из рук газету, Морис сказал слабым и жалобным голосом:

— Аркадий, зачем ты не убил меня там, в версальском садике, среди роз, под свист дрозда?

Меж тем ужас овладел Парижем. На площадях и людных улицах хозяйки, с веревочными мешками в руках, бледнея, слушали повесть о преступлении и призывали на головы виновных самые жестокие кары. Лавочники у порогов магазинов обвиняли в злодеянии анархистов, синдикалистов, социалистов, радикалов и требовали специальных законов. Люди глубокомысленные видели в этом дело рук евреев и немцев и настаивали на изгнании иностранцев. Многие восхваляли американские нравы и советовали прибегнуть к суду Линча. К печатным новостям присоединялись зловещие слухи. Взрывы слышались в разных местах, везде находили бомбы. Повсюду рука народа обрушивалась на лиц, которых принимали за преступников, и их в истерзанном виде передавали в руки правосудия. На площади Республики народ разорвал на клочки пьяницу, кричавшего: «Долой сыщиков!»

Председатель совета министров, министр юстиции, совещался долго с префектом полиции, после чего они решили для успокоения возбужденного населения Парижа немедленно арестовать пять или шесть апашей из числа тех тридцати тысяч, которые имеются в столице. Начальник русской полиции, признав в преступлении метод нигилистов, потребовал выдачи русскому правительству дюжины эмигрантов, что было немедленно исполнено. Равным образом были выданы несколько личностей для успокоения испанского короля.

Узнав об этих энергичных мерах, Париж вздохнул с облегчением, и вечерние газеты поздравили правительство. Сведения о здоровье раненых были превосходны. Они были вне опасности и признавали напавших на них во всех тех, кого к ним приводили.

Бригадир Гролль, правда, был мертв, но две сестры милосердия дежурили около него, и президент совета министров приехал возложить почетный крест на грудь этой жертвы долга.

Ночью были случаи паники. На авеню Восстания агенты заметили на пустыре фургон акробатов, который они приняли за притон бандитов, вызвали подкрепление и, когда их набралось достаточно, напали на повозку. Честные граждане присоединились к ним, произведено было пятнадцать тысяч револьверных выстрелов, фургон был взорван динамитом, и среди обломков нашли труп обезьяны.