Г-жа де-ла-Вердельер, которой не удалось проникнуть в качестве сиделки, явилась несколько дней спустя, в отсутствие г-жи дез-Обель, дабы получить у Мориса д’Эпарвье лепту на французскую церковь. Аркадий провел ее к изголовью выздоравливающего.

Морис сказал ангелу на ухо:

— Предатель, освободи меня сейчас же от этой людоедки, не то на тебя падет ответственность за несчастья, которые здесь произойдут.

— Будь спокоен, — ответил Аркадий уверенно.

После обычных приветствий, г-жа де-ла-Вердельер сделала Морису знак удалить ангела. Морис притворился, будто не понимает. И г-жа де-ла-Вердельер изложила показную причину своего визита.

— Что станется с нашими церквами, нашими милыми деревенскими церквами?

Аркадий смотрел на нее с ангельским видом, вздыхая.

— Они разрушатся, сударыня, они превратятся в развалины. Какая потеря! Я неутешен! Церковь среди деревенских домов — это наседка среди цыплят.

— Да, это так, — сказала г-жа де-ла-Вердельер с восхищенной улыбкой, — это именно так!

— А колокольни, сударыня?

— О сударь, колокольни!..

— Колокольни, сударыня, вздымаются к небу, как гигантские клистирные трубки к голым задам херувимов.

Г-жа де-ла-Вердельер немедленно покинула комнату.

В тот же самый день г-н аббат Патуль принес раненому свои наставления и утешения. Он убеждал Мориса порвать с дурной компанией и помириться с семьей. Он изобразил его мать проливающей слезы и готовой принять в свои объятия вновь обретенное дитя; а само оно, прекратив мужественным усилием воли жизнь, полную беспутства и обманчивых наслаждений, вновь обретет сердечный покой и душевную твердость, избавится от снедающих его призраков, освободится от козней лукавого.

Молодой д’Эпарвье поблагодарил г-на аббата за доброту и уверил его в своей истинной религиозности.

— Никогда еще, — сказал он, — не был я столь верующим и никогда еще не было у меня такой потребности в вере. Представьте себе, господин аббат, мне приходится обучать катехизису моего ангела-хранителя, который его забыл.

Г-н аббат Патуль глубоко вздохнул и стал убеждать свое дорогое дитя молиться, ибо молитва — единственная помощь против опасностей, грозящих душе, на которую покушается дьявол.

— Господин аббат, — спросил Морис, — не разрешите ли представить вам моего ангела-хранителя? Обождите минутку, он пошел за папиросами.

— Бедное дитя!

И круглые щеки аббата Патуля опустились в знак скорби. Но тотчас же поднялись, как символ радости. Ибо у сердца его были причины для ликования.

Общественное настроение улучшилось. Якобинцы, франкмасоны, блокисты всюду встречали поношение. Избранное общество подавало хороший пример. Французская Академия держала себя весьма благонамеренно. Христианские школы множились. Молодежь Латинского квартала склонялась перед церковью. Нормальная школа благоухала семинарией. Крест торжествовал. Но нужны были деньги, еще деньги, все время деньги.

После полуторамесячного отдыха, врач разрешил Морису д’Эпарвье совершить прогулку в экипаже. Рука у него была на перевязи. Возлюбленная и друг сопровождали его. Они отправились в Булонский лес и вкусили тихую радость при виде травы и деревьев. Они улыбались всему, и все улыбалось им. Как сказал Аркадий, ошибки сделали их лучше. Неожиданным следствием ревности и гнева явилось то, что Морис стал спокойным и благодушным. Он еще любил Жильберту, но любил любовью снисходительной. Ангел желал эту женщину так же, как и прежде, но его желание, обретя ее, утратило яд любопытства. Жильберта спокойно наслаждалась тем, что нравилась, и от этого нравилась еще больше. Они выпили у Каскада молоко, показавшееся им великолепным. Все трое были невинны. Аркадий забывал несправедливости старого тирана мира; вскоре они должны были напомнить ему о себе.

Вернувшись на квартиру друга, он застал ожидавшую его 3иту, похожую на статую из слоновой кости и золота.

— Мне жаль вас, — сказала она. — Приближается день, какого еще не было от начала времен и который, быть может, не повторится раньше, чем солнце со своей свитой не вступит в созвездие Геркулеса: мы накануне того, чтобы захватить Иалдаваофа в его порфировом дворце, а вы, горевший желанием освободить небеса, спешивший вступить победителем в освобожденную родину, вдруг забываете свои благородные стремления и дремлете в объятиях дочерей человеческих. Что за удовольствие доставляет вам общение с этими нечистоплотными зверьками, созданными из таких неустойчивых элементов, что кажется, будто они беспрерывно текут? Ах, Аркадий, я была права, не доверяя вам! Вы только интеллигент; в вас говорит лишь любопытство. Вы не способны к действию.

— Вы дурно судите обо мне, Зита, — ответил ангел. — В природе сыновей неба заложена любовь к дочерям человеческим. Хоть и тленна плоть женщин и цветов, все же она чарует чувство. Но ни один из этих зверьков не заставит меня забыть мою ненависть и мою любовь, и я готов выступить против Иалдаваофа.

Зита выразила удовлетворение его решимостью. Она стала убеждать его приступить без колебания к выполнению их огромного замысла; не следует спешить, но не следует и медлить.

— Великое дело, Аркадий, состоит из множества мелких; величественнейшее целое слагается из тысячи ничтожных частиц. Не будем пренебрегать ничем.

Она пришла за ним, чтобы идти на собрание, где его присутствие было необходимо. Там должны были подсчитать силы восставших.

Она добавила лишь одно:

— Там будет Нектарий.

Когда Морис увидел Зиту, он нашел ее непривлекательной: она не понравилась ему, ибо красота ее была совершенной, а истинная красота всегда внушала ему тягостное удивление. Морис почувствовал к ней неприязнь, когда узнал, что она восставший ангел и ведет Аркадия к заговорщикам. Бедный юноша пытался удержать своего товарища всеми способами, какие ему подсказывали ум и обстоятельства. Если его ангел-хранитель останется с ним, они пойдут вместе на изумительный матч бокса, «на обозрение», где будут показывать апофеоз Пуанкаре, наконец, в одно место, где он увидит женщин, исключительных по красоте, талантам, порокам и уродству. Но ангел не соблазнился и сказал, что пойдет с Зитой.

— Для чего?

— Чтобы подготовить завоевание неба.

— Опять это безумие! Завоевание не… Но ведь я же тебе доказал, что это невозможно и нежелательно.

— До свидания, Морис…

— Ты все-таки идешь?.. Ну, хорошо, тогда я пойду с тобою.

И Морис, держа руку на перевязи, последовал за Аркадием и Зитой на Монмартр, в кабачок Хлодомира, где в саду под навесом был накрыт стол.

Князь Истар и Теофиль были уже там вместе с одной маленькой, желтой фигуркой, напоминавшей ребенка, — это был японский ангел.

— Ждут только Нектария, — сказала Зита.

В эту минуту бесшумно появился старый садовник. Он сел, и собака легла у его ног. Французская кухня — первая в мире. Ее слава прогремит превыше всех других, когда человечество, поумнев, поставит вертел выше шпаги. Хлодомир подал ангелам и смертному, который был с ними, жирную похлебку, свиное филе и почки в мадере, доказывавшие, что этот монмартрский повар не был развращен американцами, которые портят лучших поваров Города-гостиницы.

Хлодомир откупорил бутылку бордо, которое хотя и не значилось среди лучших лоз Медока, но ароматом и букетом свидетельствовало о своем благородном происхождении. Следует отметить, что после этого вина и многих других хозяин погребка торжественно принес романею, крепкую и легкую, мощную и нежную, настоящей бургундской закваски, огненную и хмельную, истинную радость чувств и духа.

Старый Нектарий поднял стакан и сказал:

— Тебе, Дионис, величайший из богов, тебе, кто вместе с золотым веком вернет смертным, ставшим героями, гроздья, которые Лесбос отводил некогда от черенков Мефимны, и лозы Фазоса, и белый виноград озера Мареотидского, и погреба Фалерна, и виноградники Тмола, и царя вин — Фанею. Сок этих гроздьев будет божественным, и вновь, как во времена старого Силена, люди будут опьяняться мудростью и любовью.

Когда подали кофе, Зита, князь Истар, Аркадий и японский ангел сделали поочередно доклады о состоянии сил, собранных против Иалдаваофа. Ангелы, покидая вечное блаженство для земных страданий, умственно развиваются, но вместе с тем приобретают способность ошибаться и впадать в противоречия. Поэтому их собрания, подобно людским, бывают шумными и беспорядочными. Как только один из заговорщиков приводил цифру, другие тотчас же ее опровергали. Они не могли сложить двух чисел без спора, и сама арифметика, проникаясь страстью, теряла свою точность. Керуб, который силой привел благочестивого Теофиля, услышав, что музыкант восхваляет господа, вознегодовал и надавал ему по голове колотушек, которыми можно было бы убить быка. Но голова музыканта, как оказывается, крепче черепа быка. И удары, полученные Теофилем, не изменили мыслей этого ангела о божественном провидении. Аркадий долго противопоставлял свой научный идеализм прагматизму Зиты, но прекрасная архангельша сказала ему, что рассуждает он слабо.

— Чему же вы удивляетесь! — воскликнул ангел-хранитель молодого Мориса. — Я рассуждаю, как и вы, на человеческом языке. А что такое человеческий язык? Крик горного или лесного зверя, только усложненный и испорченный гордыми приматами. Постройте-ка, Зита, из этого набора гневных или жалобных звуков логическое рассуждение! Ангелы не рассуждают. Люди же, которые стоят выше ангелов, рассуждают плохо. Я не говорю о профессорах, которые думают определить абсолют при помощи криков, унаследованных ими от антропопитеков, обезьян, двуутробок и пресмыкающихся — их предков. Это великая буффонада! Как бы позабавился ею демиург, будь он умен!

Ночь озарилась звездами. Садовник хранил молчание.

— Нектарий, — сказала прекрасная архангельша, — сыграйте на флейте, если вы не боитесь растрогать небо и землю.

Нектарий взял флейту. Молодой Морис зажег папиросу. Пламя вспыхнуло на мгновение, снова погрузило в темноту небо и звезды, и умерло. Нектарий же воспел это пламя на своей вдохновенной флейте. Серебряный голос зазвучал и сказал:

— Это пламя есть вселенная, исполнившая свое предназначение менее чем в минуту. Ее создали из солнц и планет. Венера Урания измерила орбиты тел, блуждающих в бесконечных пространствах. От дыхания Эроса, перворожденного из богов, родились растения, животные, мысли. За двадцать секунд, протекших между возникновением и смертью этого мира, развернулись цивилизации, империи пережили долгий период упадка. Матери плакали и к безмолвным небесам возносились песни любви, крики ненависти и вздохи жертв. Соответственно своему малому размеру, этот мир жил столько же, сколько жил и проживет тот, другой мир, несколько атомов которого сияют у нас над головой. Оба они — вспышки света в бесконечности.

И по мере того как в зачарованном воздухе возникали чистые и светлые звуки, земля стала переходить в неясную туманность, а звезды — описывать быстрые круги. Большая Медведица распалась, и части ее рассыпались. Пояс Ориона разорвался, Полярная звезда покинула свою магнитную ось. Сириус, светивший на горизонте раскаленным светом, поголубел, покраснел, замерцал и в мгновенье погас. Созвездия задвигались и образовали новые знаки, которые исчезли в свою очередь. Своим волшебством магическая флейта сжала в краткое мгновение жизнь и движение этого мира, казавшегося людям и ангелам недвижимым и вечным. Она замолкла, и небо приняло прежнее обличие. Нектарий исчез. Хлодомир спросил гостей, довольны ли они супом, который, дабы хорошо увариться, сутки стоял на огне, и похвалил божолезское вино, которое они пили.

Ночь была мягкая. Аркадий вместе со своим ангелом-хранителем, Теофилем, князем Истаром и японским ангелом проводили 3иту до дому.