Глубоко опечаленный темными речами молодого Мориса, г-н Сарьетт сел в автобус и отправился к папаше Гинардону, своему другу, единственному другу, единому человеку в мире, которого ему было приятно видеть и слышать. Когда г-н Сарьетт вошел в лавочку на улице Курсель, Гинардон был один и дремал в глубоком старинном кресле. У него были вьющиеся волосы, пышная борода и багровое лицо; лиловые жилки испещряли ноздри носа, покрасневшего от бургундского вина, ибо — этого нельзя было скрыть — папаша Гинардон выпивал. В двух шагах от него, на рабочем столике юной Октавии, осыпалась роза в пустом стакане, а недоконченное вышивание валялось в рабочей корзиночке. Юная Октавия все чаще стала покидать магазин, а г-н Бланмениль не показывался там, когда ее не было. Причина была та, что они встречались три раза в неделю, в пять часов, в доме свиданий близ Елисейских полей. Папаша Гинардон ничего об этом не знал. Он не знал всей глубины своего несчастия, но страдал от него.

Г-н Сарьетт пожал руку старому другу, но не спросил ничего об юной Октавии, ибо не понимал, какого рода узы их соединяют.

Он охотнее поговорил бы о безжалостно покинутой Зефирине, так как ему хотелось, чтобы старик сделал ее своей законной супругой. Но г-н Сарьетт был благоразумен и удовольствовался тем, что спросил Гинардона, как он поживает.

— Великолепно, — ответил Гинардон, который чувствовал себя плоховато, но прикидывался бодрым и здоровым, с тех пор как здоровье и бодрость покинули его. — Слава богу, я еще сохранил крепость тела и духа. Я целомудрен. Будь целомудрен, Сарьетт. Кто целомудрен, тот силен.

Папаша Гинардон в тот вечер вытащил из комода фиалкового дерева несколько ценных книг, чтобы показать их одному почтенному библиографу, г-ну Виктору Мейеру, и после ухода этого клиента заснул, не положив их на место. Г-н Сарьетт, которого книги всегда привлекали, увидев эти экземпляры на мраморной доске комода, стал их с любопытством рассматривать. Первая книга, которую он начал листать, была «Девственница», в сафьяновом переплете и с английскими гравюрами. Без сомнения, его сердцу француза и христианина было тяжело наслаждаться этим текстом и этими рисунками, но прекрасная книга всегда представлялась ему добродетельной и чистой. Не прерывая задушевной беседы с Гинардоном, он брал в руки одну за другой книги, которые антикварий ценил за их переплеты, за эстампы, за происхождение или редкость; вдруг он испустил восторженный крик радости и любви. Он нашел «Лукреция» приора Вандомского, своего «Лукреция», и прижал его к сердцу.

— Наконец-то я его снова вижу, — вздохнул он, поднося книгу к губам.

Папаша Гинардон сначала не понял, что хотел сказать его старый друг, но когда тот заявил, что эта книга принадлежит библиотеке д’Эпарвье, что эта книга его, Сарьетта, и что он заберет ее без всяких разговоров, антикварий, окончательно пробудившись, поднялся и твердо заявил, что книга принадлежит ему, Гинардону, что он ее приобрел законно и не отдаст иначе, как за пять тысяч франков, ни больше, ни меньше.

— Вы не понимаете того, что я вам говорю, — возразил Сарьетт. — Эта книга принадлежит библиотеке д’Эпарвье; я должен ее туда вернуть.

— Ну нет, милашка…

— Эта книга принадлежит мне…

— Вы с ума сошли, милый Сарьетт!..

Заметив, что библиотекарь в самом деле был весьма возбужден, он взял у него из рук книгу и попробовал переменить разговор.

— Как вам нравится, Сарьетт: эти свиньи собираются распотрошить дворец Мазарини и покрыть невесть какими произведениями искусства Сите, самое величественное и красивое место в Париже! Они хуже вандалов, так как вандалы разрушали памятники древности, но не заменяли их отвратительными постройками и мостами гнусного стиля, вроде моста Александра III. И ваша бедная улица Гарансьер, Сарьетт, тоже стала добычею варваров. Что они сделали с красивым бронзовым маскароном на дворцовом фонтане?..

Но Сарьетт ничего не слышал.

— Гинардон, вы не поняли. Выслушайте меня. Эта книга принадлежит библиотеке д’Эпарвье. Она была оттуда унесена. Кем? Когда? — Не знаю. В библиотеке происходили ужасные и таинственные вещи. Словом, эта книга была выкрадена. Мне незачем взывать к вашему высокому чувству честности, дорогой друг! Вы не захотите прослыть укрывателем. Отдайте мне эту книгу. Я возвращу ее господину д’Эпарвье, который возместит вам ее стоимость, в чем вы можете не сомневаться. Положитесь на его щедрость и поступите со свойственным вам благородством.

Антикварий горько улыбнулся.

— Мне положиться на щедрость старого скряги д’Эпарвье, готового содрать шкуру с блохи!.. Поглядите-ка на меня, милый Сарьетт, и скажите, похож ли я на простака? Вы отлично знаете, что д’Эпарвье отказался заплатить пятьдесят франков старьевщику за портрет Александра д’Эпарвье, своего великого предка, работы Эрсента, что торгаш-еврей выставил великого предка на бульваре Монпарнас, против кладбища, и собаки всего квартала мочатся на него… Положиться на щедрость д’Эпарвье! Смеетесь вы надо мной?

— Ну, хорошо, Гинардон, я обещаю сам заплатить вам по справедливой оценке. Слышите?

— Не играйте в благородство с недостойными, милый Сарьетт! Этот д’Эпарвье получил ваши знания, вашу энергию, всю вашу жизнь за плату, на которую не польстился бы и лакей. Бросьте это дело… Кроме того, уже слишком поздно. Книга продана…

— Продана!.. Кому? — спросил Сарьетт в ужасе.

— Не все ли вам равно? Вы ее больше не увидите, больше о ней не услышите: она уплывает в Америку.

— В Америку? «Лукреций» с гербом Филиппа Вандомского, с собственноручными пометками Вольтера! Мой «Лукреций»! В Америку!

Папаша Гинардон расхохотался.

— Дорогой Сарьетт, вы мне напоминаете кавалера де-Грие в ту минуту, когда он узнал, что его возлюбленная будет отправлена на Миссисипи: «Моя возлюбленная на Миссисипи!..»

— Нет, — ответил Сарьетт, совершенно побледнев, — нет, эта книга не уплывет в Америку! Она возвратится, как это и подобает, в библиотеку д’Эпарвье. Отдайте ее мне, Гинардон!

Антикварий вторично попытался оборвать разговор, принимавший, казалось, дурной оборот.

— Милый Сарьетт, вы еще мне ничего не сказали о моем Греко. Вы даже не взглянули на него. А между тем он восхитителен!

И Гинардон продолжал, повернув картину к свету:

— Поглядите на святого Франциска, нищего во Христе, брата Иисусова; его черное тело поднимается к небу, как дым угодной жертвы, как жертва Авеля…

— Книгу, Гинардон, отдайте мне книгу! — сказал Сарьетт, не поворачивая головы.

Внезапно кровь бросилась в голову папаше Гинардону; покраснев, с надувшимися на лбу венами, он сказал:

— Ну, хватит!

И положил «Лукреция» в карман пиджака.

Тотчас же Сарьетт кинулся к антикварию с неожиданной яростью, набросился на него и, несмотря на свою тщедушность, опрокинул крепкого старика в кресло юной Октавии.

Гинардон, ошеломленный и взбешенный, осыпал страшными ругательствами старого маньяка и ударом кулака отбросил его на четыре шага, к «Венчанию девы», произведению Фра-Анжелико, которое с шумом повалилось. Сарьетт снова накинулся на него и попытался вытащить книгу из кармана, где она находилась. На этот раз папаша Гинардон пришиб бы его на месте, если бы, ослепленный кровью, бросившейся ему в голову, не промахнулся и не попал в стоявший рядом рабочий столик отсутствующей Октавии. Сарьетт вцепился в изумленного противника, прижал его к креслу и своими иссохшими ручками сдавил ему шею, и без того уже красную, а теперь ставшую багровой. Гинардон делал усилия, стараясь освободиться; но тоненькие пальцы, почувствовав мягкое теплое тело, с наслаждением впивались в него. Непонятная сила приковала их к добыче. Гинардон хрипел, слюна текла у него из уголка рта. Огромное тело прерывисто вздрагивало; но движения становились все судорожнее и реже. Наконец они прекратились. Руки, совершившие убийство, не разжимались. Сарьетт должен был сделать большое усилие, чтобы оторвать их. В висках у него стучало. Тем не менее он слышал шум дождя, заглушенные шаги по тротуару, далекий крик газетчиков; видел двигавшиеся в темноте зонтики. Он вытащил книгу из кармана мертвеца и убежал.

В тот вечер юная Октавия не вернулась в магазин. Она отправилась ночевать в комнатушку на антресолях другой антикварной лавки, только что приобретенной для нее г-ном Бланменилем на той же самой улице Курсель. Сторож, на обязанности которого лежало закрывать магазин, нашел еще теплое тело антиквария. Он позвал привратницу, г-жу Ленен, которая уложила Гинардона на диван, зажгла две свечи, положила веточку букса в блюдце, наполненное святой водой, и закрыла глаза умершему. Врач, призванный констатировать смерть, приписал ее удару.

Оповещенная г-жой Ленен Зефирина прибежала и провела ночь возле покойника. Казалось, он спит. В дрожащем сиянии свечей «Святой» Греко подымался, как дым; в темноте сверкало золото примитивов. Около смертного ложа ясно выделялась Бодуэновская женщина, принимающая лекарство. Всю ночь на пятьдесят шагов вокруг были слышны причитания Зефирины. Она говорила:

— Он умер, он умер, мой друг, мой бог, мой мир, моя любовь! Нет, он не умер, он шевелится! Это я, Мишель, я, твоя Зефирина: проснись, послушай меня. Скажи мне, что ты меня любишь! Если я огорчила тебя, прости меня… Он умер! Умер! Боже мой, посмотрите, как он прекрасен! Он был такой добрый, такой умный, такой ласковый! Боже мой! Боже мой! Будь я здесь, он бы не умер. Мишель! Мишель!

К утру она умолкла. Думали, она задремала, — но она была мертва.