Местом дуэли был избран сад полковника Меншона, на бульваре Королевы, в Версале. Гг. де-ла-Вердельер и Ле-Трюк-де-Рюффек, постоянно занятые в делах чести, в точности знавшие соответствующие правила, были секундантами Мориса д’Эпарвье. Ни одна дуэль в католическом мире не обходилась без участия г-на де-ла-Вердельера, и, обратившись к этому мужу шпаги, Морис поступил согласно обычаю, хотя и не без известного неприятного чувства, так как был общепризнанным любовником г-жи де-ла-Вердельер; но на г-на де-ла-Вердельера нельзя было смотреть, как на мужа: это было учреждение. Что же касается г-на Ле-Трюк-де-Рюффека, то честь была его единственно известной профессией и единственным признанным средством к существованию; и когда злые языки упоминали об этом в обществе, их вопрошали, какую лучшую карьеру мог сделать г-н Ле-Трюк-де-Рюффек, чем карьеру чести. Секундантами Аркадия были князь Истар и Теофиль. Весьма неохотно и упираясь, принял ангел-музыкант участие в этом деле. В нем вызывало отвращение всякое насилие, и он осуждал поединки. Он не выносил пистолетных выстрелов и лязга шпаг, а при виде крови терял сознание. Этот нежный сын неба упорно отказывался быть вторым секундантом своего брата Аркадия, и, дабы уговорить его, керубу пришлось пригрозить, что он разобьет об его голову бутылку со взрывчатым веществом. Кроме дуэлянтов, секундантов и врачей, в саду находились лишь несколько офицеров версальского гарнизона и изрядное число журналистов. Хотя молодого д’Эпарвье знали только как сына порядочных родителей, а Аркадия не знал вообще никто, дуэль вызвала большое стечение любопытных, и окна соседних домов были усеяны фотографами, репортерами и людьми светского общества. Больше всего возбуждало интерес то обстоятельство, что причиной ссоры была женщина. Некоторые называли Бушотту, но большинство указывало на г-жу дез-Обель. Впрочем, было вообще замечено, что дуэли, где секундантом бывал г-н де-ла-Вердельер, привлекали весь Париж.

Небо было нежно голубое, сад — полон цветущих роз; дрозд свистел на дереве. Г-н де-ла-Вердельер, с тростью в руке руководивший дуэлью, вымерил шпаги и сказал:

— Начинайте, господа!

Морис д’Эпарвье атаковал дублетами и батманами. Аркадий парировал, не отводя шпаги. Первая схватка не дала результатов. Секунданты вынесли впечатление, что г-н д’Эпарвье находится в огорчительном состоянии нервного раздражения, а противник обещает быть неутомимым. При второй схватке Морис усиливает атаку, раздвигает руки и открывает грудь, он атакует наступая, наносит прямой удар; острие его шпаги касается плеча Аркадия. У всех создалось впечатление, будто тот ранен. Однако секунданты с удивлением констатируют, что у Мориса поцарапана кисть руки. Морис заявляет, будто не чувствует боли, и доктор Киль после осмотра удостоверяет, что его пациент может продолжать дуэль.

После полагающегося перерыва в четверть часа поединок возобновляется. Морис ожесточенно нападает. Противник явно щадит его и, — что беспокоит г-на де-ла-Вердельер, — видимо, небрежно защищается. В начале пятого тура черный пудель, неизвестно каким образом попавший в сад, выскакивает из-за куста роз, пробирается на площадку, отведенную для дерущихся, и, несмотря на удары и крики, бросается под ноги Мориса. Впечатление такое: у последнего онемела рука и будто он делает выпады против неуязвимого противника только плечом. Он делает прямой выпад, — и сам натыкается на шпагу противника, наносящую ему глубокую рану у сгиба локтя.

Г-н де-ла-Вердельер прекращает поединок, длившийся полтора часа. Морис ощущает тяжелое потрясение. Его сажают на зеленую скамейку у стены, заросшей глициниями. Пока хирурги перевязывают рану, он подзывает Аркадия и протягивает ему раненую руку. И когда победитель, опечаленный победой, подходит, Морис нежно обнимает его и говорит:

— Будь великодушен, Аркадий, прости мне твою измену. Теперь, после поединка, я могу просить тебя помириться со мной.

Он, плача, обнимает друга и шепчет ему на ухо:

— Заходи ко мне вместе с Жильбертой.

Морис, продолжавший быть в ссоре с родителями, велел отвезти себя на улицу Рима.

Едва лишь он вытянулся в постели, в глубине спальни, где шторы были спущены, как когда-то, в минуту появления ангела, — как увидел входящих Аркадия и Жильберту. Рана начинала сильно его мучить, температура подымалась, но он был спокоен, доволен, счастлив. Ангел и женщина в слезах бросились к его постели. Он соединил их руки в своей левой руке, улыбнулся им и нежно поцеловал обоих:

— Теперь я уверен, что больше не поссорюсь с вами: больше уж вы меня не обманете, — я знаю, что вы способны на все.

Заплаканная Жильберта клялась Морису, что он был введен в заблуждение ложной видимостью, что она не обманула его, что она никогда не обманывала его. И в великом порыве искренности она начинала сама верить в это.

— Ты клевещешь на себя, Жильберта, — возразил ей раненый. — Все это было. Так было нужно. И хорошо, что так случилось. Жильберта, ты была права, бессовестно обманув меня с моим лучшим другом, в этой самой комнате. Не сделай ты этого, мы не были бы сейчас здесь втроем, и я не испытал бы величайшей радости в жизни. О Жильберта, как ты неправа, отрицая то, что прошло и хорошо кончилось!

— Если ты этого хочешь, мой друг, — ответила Жильберта с горечью, — я не буду отрицать. Но только для того, чтобы сделать тебе приятное.

Морис усадил ее на постель и попросил Аркадия сесть в кресло.

— Мой друг, — сказал Аркадий, — я был невинен. Потом я сделался человеком. Тотчас же я совершил зло. И от этого я стал лучше.

— Не будем ничего преувеличивать, — сказал Морис, — и сыграем в бридж.

Но едва больной увидел у себя на руках трех тузов и объявил без козырей, как в глазах у него помутилось; карты выскользнули у него из рук, отяжелевшая голова упала на подушку, и он стал жаловаться на сильную головную боль. Почти немедленно г-жа дез-Обель уехала делать визиты: ей было важно показаться в свете, чтобы опровергнуть своим спокойствием и уверенностью распространившиеся о ней слухи. Аркадий проводил ее до дверей и вместе с поцелуем вдохнул ее духи, запах которых принес в комнату, где дремал Морис.

— Я очень доволен, — прошептал последний, — что все произошло таким образом.

— Случилось то, что и должно было, — ответил дух. — Все ангелы, восставшие, как я, поступили бы с Жильбертой подобно мне. «Женщины, — говорит апостол, — из-за ангелов должны молиться с закрытыми лицами». И апостол говорит так, зная, что женская красота волнует ангелов. Едва коснувшись земли, они уже жаждут соединения со смертными. Их объятия страшны и упоительны; они знают тайну невыразимых ласк, которые погружают дочерей человеческих в бездну сладострастия. Прикасаясь к губам своих счастливых жертв горящим медом, медленно наполняя их жилы потоками освещающего пламени, они приводят их в изнеможение и восторг.

— Оставь меня в покое, грязное животное! — воскликнул раненый.

— Еще одно слово, — сказал ангел, — одно лишь слово в свое оправдание, милый Морис, и я предоставлю тебе спокойно отдыхать. Нет ничего убедительнее точных справок. Чтобы увериться, что я тебя не обманываю, прочти, Морис, что написано об объятиях между ангелами и женщинами: Юстин «Апологии», I и II; Иосиф Флавий «Иудейские древности», книга I, глава III; Афинагор «О воскресении»; Лактанций, книга II, глава XV; Тертуллиан «О покрывале дев»; Марк Эфесский «Псела»; Евсевий «Евангельские назидания», книга V, глава IV; святой Амвросий в книге «О Ное и ковчеге», глава V; святой Августин, «О граде божием», книга XV. глава XXIII; отец Мельдонат, иезуит, «Трактат о демонах», страница 218; Петр Левье, советник короля…

— Аркадий, замолчи, умоляю тебя! Замолчи! Замолчи! И прогони эту собаку! — воскликнул Морис, у которого лицо пылало, а глаза вылезали из орбит, так как в бреду ему мерещился на кровати черный пудель.

Г-жа де-ла-Вердельер, сделавшая своим занятием все элегантные дела, светские и национальные, считалась одной из самых очаровательных сиделок великосветской Франции. Она заехала узнать о здоровье Мориса и сама предложила ухаживать за больным. Но подчиняясь энергичному внушению г-жи дез-Обель, Аркадий захлопнул дверь у нее перед носом. Мориса засыпали выражениями сочувствия. Груда визитных карточек на подносе топорщилась во все стороны загнутыми углами. Г-н Ле-Трюк-де-Рюффек одним из первых явился на улицу Рима засвидетельствовать свою мужскую симпатию и, протянув свою верную руку, попросил в долг у молодого д’Эпарвье, как человек чести у человека чести, двадцать пять луидоров для уплаты долга чести.

— Право, мой друг Морис, за такой услугой обратишься не ко всякому.

В тот же день г-н Гаэтан приехал пожать руку племяннику. Тот представил ему Аркадия.

— Дядя, вот мой ангел-хранитель, ступня которого вам так понравилась, когда вы увидели отпечаток его шагов на предательском порошке. Он явился мне в прошлом году в этой самой комнате… Вы не верите?.. А между тем это истинная правда.

И повернувшись к духу, добавил:

— Что ты скажешь, Аркадий? Аббат Патуль, великий богослов и хороший кюре, не верит, что ты ангел; и мой дядя Гаэтан, не знающий катехизиса и не признающий религии, верит этому не больше. Оба они тебя отрицают: один — потому, что у него есть вера, другой — потому, что у него ее нет. Можно поручиться, судя по этому, что ежели рассказать твою историю, она всем покажется совершенно неправдоподобной. Впрочем, тот, кто решился бы на это, был бы человеком без вкуса и не встретил бы большого сочувствия. Ибо твоя история не так уж красива! Я люблю тебя, но я же тебя и осуждаю. С тех пор, как ты впал в атеизм, ты стал ужасным негодяем: плохим ангелом, плохим другом, предателем, убийцей. Мне сдается, что ты же и пустил мне под ноги черного пуделя во время дуэли, чтобы убить меня.

Ангел пожал плечами и, обращаясь к Гаэтану, сказал:

— Увы, меня не удивляет, что я встречаю в вас так мало доверия: мне передавали, будто вы в ссоре с иудейско-христианским небом, откуда я родом.

— Я не настолько верю в Иегову, сударь, — отвечал Гаэтан, — чтобы верить в его ангелов.

— Тот, кого вы, сударь, называете Иеговой, на самом деле лишь грубый и невежественный демиург, по имени Иалдаваоф.

— В таком случае, сударь, я готов в него поверить. Раз он невежественен и ограничен, я не встречаю препятствий к его существованию. Как он поживает?

— Плохо! Мы свергнем его в будущем месяце.

— Не обольщайте себя надеждой, сударь. Вы напоминаете мне моего шурина Кюиссара, который уже тридцать лет подряд ждет каждое утро падения республики.

— Вот видишь, Аркадий, — воскликнул Морис, — дядя Гаэтан того же мнения, что и я! Он знает, что тебя ждет неудача.

— Но почему же, скажите пожалуйста, господин Гаэтан, вы думаете, что меня ждет неудача?

— Ваш Иалдаваоф еще очень силен в этом мире, если и не силен в другом. Раньше его поддерживали кюре и те, кто в него верили; теперь его опора — те, кто в него не верит, философы. Совсем еще недавно нашелся педант, по имени Пикроколь, который хотел доказать банкротство науки, чтобы улучшить дела церкви. И разве в наши дни не выдумали прагматизма специально для того, чтобы поднять доверие к религии среди резонеров?

— Вы изучали прагматизм?

— О, конечно, нет! В свое время я был легкомыслен и занимался метафизикой. Читал Гегеля и Канта. С годами я стал серьезнее и теперь занимаюсь только чувственными формами, всем тем, что можно воспринять глазом или ухом. Искусство — это человек. Остальное — мечтание. — Разговор продолжался в том же духе до вечера и много было сказано вольностей, от которых покраснел бы не только кирасир (что было бы не столь же удивительно, так как среди кирасиров часто встречаются люди скромные), но даже парижанка.

Г-н Сарьетт пришел навестить своего старого ученика. Едва лишь вошел он в комнату, бюст Александра д’Эпарвье появился над лысой головой библиотекаря. Г-н Сарьетт подошел к постели. Голубые занавески, зеркальный шкаф, камин — все тотчас заменилось шкафами с книгами из зала Сфер и Бюстов, а воздух сделался спертым от карточек, каталога и папок. Г-н Сарьетт был настолько неотделим от своей библиотеки, что его нельзя было представить себе или увидеть отдельно от нее. Сам он был более бледным, неопределенным, расплывчатым, более воображаемым, чем образы, которые вызывал.

Морис, сильно подобревший за это время, был тронут таким проявлением дружбы.

— Садитесь, господин Сарьетт. Ведь вы знакомы с госпожой дез-Обель? Позвольте вам представить Аркадия, моего ангела-хранителя. Это он, когда еще был невидимым, перевертывал вверх дном в течение двух лет вашу библиотеку, довел вас до потери аппетита и чуть было не свел с ума. Именно он переносил из залы Сфер в мой павильон охапки старых книг. Однажды он утащил у вас из-под носа какую-то драгоценную книжонку и был причиной того, что вы упали с лестницы. В другой раз он взял у вас брошюры Соломона Рейнака и, когда ему пришлось выйти из дома вместе со мной (он никогда не оставлял меня, как я потом узнал), уронил брошюру в канаву на улице Принцессы. Простите его, господин Сарьетт: у него не было кармана. Он был невидим. Я горько сожалею, господин Сарьетт, что все ваши старые книги не сгорели во время пожара и не погибли от наводнения. Они совершенно сбили с толку моего ангела, ставшего человеком и потерявшего веру и совесть. Теперь я сделался его ангелом-хранителем. Бог знает еще, чем это кончится.

За время этого рассуждения лицо г-на Сарьетта выражало печаль бесконечную, вечную, непоправимую печаль мумии. Прощаясь, огорченный библиотекарь сказал на ухо Аркадию:

— Бедный мальчик очень болен. Он бредит.

Морис обратился к старику:

— Останьтесь, господин Сарьетт. Вы сыграете с нами в бридж. Господин Сарьетт, послушайте моего совета, не поступайте, как я, не бывайте в дурном обществе. Вы погибнете. Господин Сарьетт, подождите уходить, мне нужно попросить вас о большом одолжении: когда вы еще раз придете навестить меня, принесите мне книгу об истинности религии, я хочу ее проштудировать. Я должен вернуть моему ангелу-хранителю веру, которую он утратил.