Новая квартира понравилась ангелу. Он работал по утрам, выходил после полудня, презирая сыщиков, и возвращался ночевать домой. Как и раньше, Морис принимал г-жу дез-Обель два-три раза в неделю в той комнате, где произошло чудесное явление.

Все шло хорошо до одного прекрасного утра, когда Жильберта, забывшая накануне вечером бархатную сумочку на столе в голубой комнате, пришла за ней и застала Аркадия, который, лежа в пижаме на кушетке, покуривал папиросу и размышлял о завоевании неба. Она громко вскрикнула:

— Это вы!.. Если бы я знала, что встречу вас здесь, поверьте, я бы… Я пришла за сумочкой, оставленной в соседней комнате… Разрешите…

И она прошла мимо ангела осторожно и быстро, как мимо пылающего костра.

Г-жа дез-Обель в костюме тальер цвета резеды была неподражаемо очаровательна. Узкая юбка обрисовывала ее движения, а каждый шаг был одним из тех чудес природы, которые порождают изумление в сердцах мужчин.

Она появилась вновь, с сумочкой в руках.

— Еще раз прошу извинения. Я никак не подозревала…

Аркадий попросил ее присесть и провести с ним минуту.

— Я не ожидала, сударь, — сказала она, — что вы будете принимать меня тут, в этой квартире. Я знала, как сильно любит вас господин д’Эпарвье, и все же была далека от мысли…

Погода внезапно испортилась. Комната наполнилась рыжеватым сумраком. Г-жа дез-Обель сказала, что пришла ради моциона пешком, а сейчас надвигается гроза. И спросила, нельзя ли послать за извозчиком.

Аркадий бросился к ногам Жильберты, обнял ее как драгоценную вазу, и стал говорить ей слова, хотя и бессмысленные сами но себе, но выражавшие желание. Она закрыла ему рот и глаза руками, воскликнув:

— Я вас ненавижу!

И, вздрагивая от рыданий, попросила стакан воды. Она задыхалась. Ангел помог ей расстегнуть платье. В эту минуту крайней опасности она мужественно защищалась.

Она говорила:

— Нет, нет!.. Я не хочу любить вас: я могла бы вас слишком полюбить…

Тем не менее она уступила.

В минуту нежной близости, которая последовала за взаимным удивлением, она сказала:

— Я часто спрашивала о вас. Я знала, что вы бываете в кабачках Монмартра, что вас часто можно встретить с мадемуазель Бушоттой, хотя она совсем не красива, что вы сделались чрезвычайно элегантным и зарабатываете много денег. Это меня не удивило. Вы созданы для успеха… В день вашего…

Она показала пальцем на угол между окном и зеркальным шкафом.

— …появления я рассердилась на Мориса за то, что он дал вам лохмотья какого-то самоубийцы. Вы мне понравились… О, совсем не вашей красотой. Не верьте, что женщины настолько чувствительны к внешним достоинствам, как об этом говорят. Мы ищем в любви другого. Не знаю, как это назвать… Словом, я вас сразу полюбила.

Сумрак становился все гуще.

Она спросила:

— Ведь правда же, вы не ангел? Морис верит в это, но Морис верит в столько вещей…

Она спрашивала Аркадия взглядом, и глаза ее лукаво улыбались.

— Сознайтесь, что вы над ним подшутили и что вы — не ангел?

Аркадий ответил:

— Я хочу только одного: нравиться вам. Я буду всегда тем, чем вы захотите.

Жильберта решила, что он не ангел, во-первых, потому, что ангелом быть нельзя, а во-вторых, по причинам более специального свойства, которые вернули ее к делам любви. Он не противоречил, и им еще раз не хватило слов для выражения своих чувств.

На улице дождь падал тяжело и часто, вода стекала по окнам, молния осветила тюлевые занавески, гром потряс стекла. Жильберта перекрестилась и прижалась к груди возлюбленного.

Она сказала:

— Ваша кожа белее моей.

В тот момент, когда г-жа дез-Обель произносила эти слова, Морис вошел в комнату. Он явился, улыбающийся, доверчивый, спокойный и счастливый, спеша сообщить Аркадию, что они взяли двенадцатикратную ставку, которую пополам поставили накануне в Лоншане.

Застав женщину и ангела в любовном беспорядке, он рассвирепел. Мускулы у него на шее напряглись от ярости, кровь залила побагровевшее лицо, а жилы вздулись на лбу. Он бросился со сжатыми кулаками на Жильберту, но внезапно остановился.

Задержанное движение перешло в теплоту: от Мориса шел пар. Гнев не вооружил его, подобно Архилоху, мстительным лиризмом. Он только назвал изменницу стельной коровой.

Тем временем, вместе с порядком в костюме, она восстановила и прежнее свое достоинство. Она поднялась, исполненная стыдливости и грации, и обратила к обвинителю взор, выражавший одновременно и оскорбленную добродетель и всепрощающую любовь.

Но так как молодой д’Эпарвье не переставая осыпал ее грубой бранью, то рассердилась и она:

— Ну, и вы тоже, хорош гусь! Я что ли ловила его, вашего Аркадия? Сами вы привели его сюда, да еще в каком виде!.. У вас было только одно на уме: передать меня вашему другу. Так нет же, можете быть уверены, этого удовольствия я вам не доставлю!

Морис д’Эпарвье ответил ей просто:

— Убирайся вон, дура!

И он сделал вид, что выталкивает ее ногою за дверь. Аркадию было неприятно, что с его возлюбленной обращаются так недостойно; но он не чувствовал себя достаточно уверенным, чтобы сделать замечание Морису. Г-жа дез-Обель с полным достоинством устремила на молодого д’Эпарвье повелительный взгляд и сказала:

— Позовите мне извозчика!

И такова власть женщины над порядочным человеком, принадлежащим к галантной нации, что этот молодой француз тотчас же послал привратника за такси. Г-жа дез-Обель удалилась, окинув Мориса презрительным взглядом, как и подобает женщине глядеть на того, кого она обманула; выходя, она постаралась придать всем своим движениям чарующую прелесть. Морис смотрел, как она удаляется, с выражением безразличия, которого, однако, не испытывал. Потом он повернулся к ангелу, одетому в пижаму с цветочками, ту самую, которая была на Морисе в день явления, и это обстоятельство, само по себе незначительное, усилило обиду хозяина, столь недостойно обманутого.

— Превосходно! — сказал он. — Вы можете похвалиться своей подлостью. Вы поступили низко; и, кстати сказать, совершенно напрасно. Если эта женщина вам нравилась, стоило только мне сказать. Мне она надоела. Меня она больше не влечет. Я бы охотно вам ее уступил.

Он говорил так, чтобы скрыть боль, так как любил Жильберту больше, чем когда-либо, и ее измена причиняла ему большое страдание. Он продолжал:

— Я сам хотел просить вас избавить меня от нее, но вы поддались своей подлой натуре и поступили по-свински.

Произнеси Аркадий в эту торжественную минуту хоть одно слово, исходящее от сердца, — и Морис, разрыдавшись, простил бы друга и возлюбленную, и все трое были бы довольны вновь и счастливы.

Но Аркадий не был вскормлен молоком человеческой нежности. Он никогда не страдал и не умел сочувствовать страданиям. Он ответил с холодным благоразумием:

— Мой милый Морис, необходимость, которая определяет и связывает поступки одушевленных существ, приводит к результатам часто неожиданным, а иногда и нелепым. Таким образом и я принужден был причинить вам неприятность. Вы не укоряли бы меня, если бы были знакомы с натуральной философией; тогда бы вы знали, что воля — только иллюзия, что физиологическое сродство определено столь же точно, как химические соединения, и может быть выражено подобными же формулами. Я думаю, что вас можно привести к пониманию этой истины; но это было бы долго и трудно и, быть может, не вернуло бы вам того спокойствия, которое вы теряете. А потому мне надлежит покинуть это место и…

— Останьтесь, — сказал Морис.

У Мориса было очень ясное сознание требований приличия. Когда он о них думал, он ставил честь выше всего. И в это мгновение он представил себе с необычайной силой, что оскорбление, ему нанесенное, может быть смыто только кровью. Эта традиционная мысль тотчас же придала его поведению и речи неожиданное благородство.

— Не вам, а мне, милостивый государь, — сказал он, — придется покинуть эту квартиру, чтобы больше не возвращаться сюда. Вы же оставайтесь здесь, так как вам нужно скрываться от правосудия. Здесь же вы примете моих секундантов.

Ангел улыбнулся:

— Я приму их, чтобы доставить вам удовольствие; но не забывайте, милый Морис, что я неуязвим. Небесных духов, даже материализованных, не могут ранить ни острие шпаги, ни пуля пистолета. Учтите, Морис, положение, в которое меня ставит при дуэли это фатальное неравенство, и подумайте о том, что для отвода секундантов я не могу сослаться на мое небесное происхождение, ибо такой случай не имеет прецедентов.

— Милостивый государь, — ответил наследник Бюссаров-д’Эпарвье, — надо было думать об этом раньше, чем наносить мне оскорбление.

И он гордо вышел. Но как только он очутился на улице, он зашатался, как пьяный. Дождь все еще лил. Он шел, не видя, не слыша, наугад, волоча ноги, попадая в канавы, в лужи, в грязь. Он шел долго по внешним бульварам и, наконец, устал и свалился на краю какого-то пустыря. Он перепачкался по уши; грязь, смешавшись со слезами, покрывала ему лицо, с полей шляпы текла вода. Прохожий принял его за нищего и бросил ему два су. Он поднял медяк, заботливо спрятал его в жилетный карман и пошел на розыски секундантов.