Стремясь охватить весь круг человеческих знаний и желая дать своему энциклопедическому гению конкретный символ и внешнее оформление, соответствующее его денежным средствам, барон Александр д’Эпарвье собрал библиотеку в триста шестьдесят тысяч томов книг и рукописей, в большинстве принадлежавших ранее бенедиктинцам из Лигюже.
Особым пунктом своего завещания он вменял в обязанность наследникам пополнять после его смерти библиотеку всем наиболее значительным, что будет появляться в области естествознания, социологии, политики, философии и религии. Он определил суммы из наследства, которые были предназначены для этого, и поручил старшему сыну, Фульгенцию-Адольфу, заняться расширением библиотеки. Фульгенций-Адольф с сыновней почтительностью выполнил последнюю волю знаменитого своего отца.
После него огромная библиотека, представлявшая собою более чем целую долю в наследстве, осталась неразделенной между тремя сыновьями и двумя дочерьми сенатора; и г-ну Рене д’Эпарвье, который получил особняк на улице Гарансьер, было поручено хранение этого богатейшего собрания. Обе его сестры, г-жа Поле-де-Сен-Фен и г-жа Кюиссар, неоднократно требовали ликвидации имущества столь значительного, но не приносящего дохода. Но Рене и Гаэтан выкупили доли обеих сонаследниц, и библиотека была спасена. Рене д’Эпарвье занялся даже ее расширением, соответственно намерениям основателя. Но с каждым годом он уменьшал число и ценность своих приобретений, утверждая, что интеллектуальная продукция в Европе понижается.
Наоборот, Гаэтан из своих средств обогащал библиотеку новыми трудами, которые выходили как во Франции, так и за границей и которые он считал хорошими, ибо способность здравой оценки у него была, хотя братья не признавали за ним и крупицы такой способности. Благодаря этому праздному и любознательному человеку собрание барона Александра более или менее не отставало от века.
Библиотека д’Эпарвье по богословию, юриспруденции и истории еще и поныне — одна из лучших частных библиотек Европы. Там вы можете изучать физику, или, лучше сказать, все отрасли физических наук, а если заблагорассудится, то и метафизику или метафизические науки, т. е. все, что примыкает к физике и не имеет другого названия, ибо невозможно обозначить каким-либо существительным то, что не имеет существа и является лишь мечтой и иллюзией. Там вы можете наслаждаться философами, занимающимися утверждением, отрицанием и разрешением абсолюта, установлением неустановимого и определением неопределенного. Все можно отыскать в этой груде книг и книжечек, духовных и светских, все — вплоть до самоновейшего и изящнейшего прагматизма.
В других библиотеках найдутся в большем количестве переплеты, почтенные своей древностью, знаменитые происхождением, приятные атласистостью и оттенками кожи, драгоценные искусством золотильщика, покрывшего их тиснением в виде сеточек, кружев, завитков, цветочков, эмблем, гербов, — переплеты, которые своим нежным блеском чаруют ученые взоры; иные, быть может, хранят большее число рукописей, которые венецианская, фламандская или туренская кисть украсила тонкими и яркими миниатюрами. Но ни одна из них не превосходит эту богатством прекрасных и ценных изданий писателей древних и новых — духовных и светских.
В ней можно найти все, что сохранилось от старины, — всех отцов церкви, апологетов и декреталистов, всех гуманистов Возрождения, всех энциклопедистов, всю философию, всю науку.
Именно это и побудило кардинала Мерлена, когда он соизволил посетить библиотеку, сказать:
— Нет человека, у которого голова была бы достаточно крепка, чтобы вместить всю ученость, собранную тут на полках. По счастью, в этом и нет никакой необходимости.
Монсеньер Кашпо, который часто занимался там, когда был в Париже викарием, имел обыкновение говорить:
— Здесь мог бы возрасти не один Фома Аквинский и не один Арий, если бы дух человеческий не утратил своего прежнего рвения к добру и злу.
Рукописи, бесспорно, составляли главное богатство этого колоссального собрания. А именно, в нем были неизданные письма Гассенди, отца Мерсенна, Паскаля, которые бросают новый свет на дух семнадцатого века. Нельзя также не отметить еврейские библии, талмуды, раввинские трактаты, печатные или рукописные, арамейские и самаритянские тексты на бараньей коже или на дощечках сикоморы, наконец — древние и драгоценные экземпляры, собранные в Египте и Сирии знаменитым Моисеем из Дины и купленные Александром д’Эпарвье за бесценок, когда в 1836 году ученый гебраист умер в Париже от нищеты и старости.
Библиотека д’Эпарвье занимала третий этаж старого особняка. Труды, признанные маловажными, как, например, произведения протестантской экзегетики девятнадцатого и двадцатого веков, подаренные г-ном Гаэтаном, были засунуты непереплетенными в бесконечные глубины чердачного помещения. Каталог с дополнениями составлял не менее восемнадцати томов in folio. Каталог был доведен до самых последних приобретений, а библиотека хранилась в образцовом порядке. Г-н Жюльен Сарьетт, архивариус-палеограф, который по бедности и скромности жил уроками, стал с 1895 года, по рекомендации епископа Агрского, воспитателем юного Мориса и, почти одновременно, хранителем библиотеки д’Эпарвье. Одаренный способностью к методическому труду и упорным терпением, г-н Сарьетт сам рассортировал по отделам все части этого огромного целого. Система, им выработанная и примененная, была столь сложна, сигнатуры, которые он ставил на книгах, состояли из такого количества больших и малых букв, латинских и греческих, такого количества арабских и римских цифр, сопровождаемых звездочками простыми, звездочками двойными, звездочками тройными и теми знаками, которые выражают в арифметике степени и корни, что усвоение всего этого потребовало бы больше времени и труда, чем основательное изучение алгебры; и так как не нашлось никого, кто бы согласился затратить на уразумение этих темных символов время, которое с большей пользой можно было бы употребить на открытие законов чисел, то г-н Сарьетт оставался тем единственным человеком, который был способен разбираться в своих классификациях, так что раз навсегда стало невозможным найти без его помощи нужную книгу среди трехсот шестидесяти тысяч вверенных ему томов. Таков был результат его стараний. Он же не только не жаловался на это, но, наоборот, испытывал живейшее удовлетворение.
Г-н Сарьетт любил свою библиотеку. Он любил ее ревнивой любовью. Ежедневно отправлялся он туда в семь часов утра и там, за большим столом красного дерева, работал над каталогами. Карточки, исписанные его рукой, наполняли монументальный справочный шкаф, который стоял перед ним, увенчанный гипсовым бюстом Александра д’Эпарвье с развевающимися волосами, вдохновенным взором, маленькими бакенбардами около уха, как у Шатобриана, округлым ртом и обнаженной грудью. Ровно в полдень г-н Сарьетт шел завтракать на узкую и темную улицу Канетт, в ресторанчик «Четырех Епископов», который некогда посещали Бодлер, Теодор де-Банвиль, Шарль Асселино, Луи Менар и некий испанский гранд, переведший «Тайны Парижа» на язык конквистадоров. И утки, которые так славно плещутся в грязи на старой каменной вывеске, давшей улице ее название, узнавали г-на Сарьетта. Ровно в час без четверти он возвращался в библиотеку и покидал ее только в семь часов, чтобы воссесть у «Четырех Епископов» за скромную трапезу, которая увенчивалась черносливом. Каждый вечер, после обеда, его приятель Мишель Гинардон, всеми именуемый «папаша Гинардон», художник-декоратор и реставратор картин, работавший по церквам, приходил к «Четырем Епископам» со своего чердака на улице Принцессы выпить кофе с ликером, и оба друга играли партию в домино. Папаша Гинардон, крепкий здоровяк, еще в соку, выглядел моложе своих лет: он знавал Шенавара. Сурово-целомудренный, он беспрестанно громил бесстыдство нового язычества чудовищно непристойным языком. Он любил поговорить. Г-н Сарьетт слушал охотно. Папаша Гинардон большей частью рассказывал своему приятелю о приделе Ангелов в церкви святого Сульпиция, где местами начала лупиться живопись, которую он собирался реставрировать, когда это будет угодно богу, так как со времени отделения церкви от государства храмы принадлежат только богу и никто не берет на себя заботы о самом необходимом ремонте. Но папаша Гинардон не требовал вознаграждения.
— Михаил — мой патрон, — говорил он, — и я особенно почитаю святых ангелов.
Окончив партию в домино, г-н Сарьетт, совсем крошечный, и папаша Гинардон, крепкий, как дуб, волосатый, как лев, высокий, как святой Христофор, шли рядом, беседуя, через площадь святого Сульпиция под покровом ночи, то благоприятной, то ненастной. Г-н Сарьетт шел прямо к себе домой, к великому огорчению художника, любителя посудачить и побродить ночью.
Наутро, с семи часов, г-н Сарьетт водворялся на обычном месте в библиотеке и принимался за каталог. Из-за своего стола он бросал на каждого входящего взгляд Медузы, опасаясь, что пришли за книгами. Он готов был этим взглядом обратить в камень не только чиновников, политиков, прелатов, которые, пользуясь дружескими отношениями с хозяином, приходили за какой-либо книгой для чтения, но и г-на Гаэтана, благодетеля библиотеки, который брал иногда что-нибудь старенькое, легкомысленное или безбожное, на случай дождливых дней, в деревню, или г-жу Рене д’Эпарвье, когда она приходила за книгой для больных своего госпиталя, и даже самого г-на Рене д’Эпарвье, хотя последний довольствовался обыкновенно «Гражданским кодексом» и Даллозом. Всякий, уносивший с собой самую пустячную книжку, вырывал у г-на Сарьетта душу. Чтобы не давать книг даже тем, кто имел на них больше всего прав, он изобретал тысячи хитростей, то удачных, то грубых, не боялся даже клеветать на себя и вызывать сомнение в своей бдительности, заявляя, что книга затерялась или пропала, хотя за минуту до того он не сводил с нее глаз и прижимал к сердцу. Если же, в конце концов, все-таки приходилось выдать книгу, он раз двадцать брал ее из рук посетителя, прежде чем вручить окончательно.
Он беспрестанно трепетал от страха, как бы не пропал какой-либо из доверенных ему предметов. В качестве хранителя трехсот шестидесяти тысяч томов, он постоянно обладал тремястами шестьюдесятью тысячами поводов для беспокойства. Иногда, по ночам, он просыпался в холодном поту, с тревожным воплем, так как видел во сне пустое место на одной из полок в шкафах.
Ему казалось чудовищным, несправедливым и ужасным, если книга покидала свое место. Его благородная скупость приводила в отчаяние г-на Рене д’Эпарвье, который, не ценя достоинств своего образцового библиотекаря, считал его старым маньяком. Г-н Сарьетт не знал об этой несправедливости; но он выдержал бы самую жестокую немилость, вынес бы бесчестие и оскорбление, лишь бы сохранить нетронутым свое книгохранилище. Благодаря его преданности, бдительности и усердию, словом, благодаря любви к делу, библиотека д’Эпарвье не потеряла ни одного листа за все шестнадцать лет его заведывания, которые истекли 9 сентября 1912 года.