Пока возлюбленными Мориса были только порядочные женщины, его поведение не давало повода к упрекам. Дело пошло иначе, когда он стал посещать Бушотту. Мать, закрывавшая глаза на его прежние связи, по правде сказать, непозволительные, но элегантные и пристойные, была возмущена, узнав, что ее сын появляется на людях с певичкой. Берта, младшая сестра Мориса, знала назубок, как катехизис, похождения брата и рассказывала о них без возмущения юным приятельницам. Маленький Леон, которому только что исполнилось семь лет, заявил однажды матери, в присутствий нескольких дам, что, когда он вырастет, то будет кутить так же, как Морис. Материнское сердце г-жи Рене д’Эпарвье было уязвлено.

В то же самое время одно серьезное домашнее происшествие встревожило г-на Рене д’Эпарвье. Ему были представлены векселя, которые Морис подписал его именем. Почерк не был подделан, но намерение выдать подпись сына за подпись отца было очевидно; это был моральный подлог. Из этого случая явствовало, что Морис вел беспорядочную жизнь, делал долги и мог вот-вот пойти на неблаговидный поступок. Отец семейства держал по этому поводу совет с супругой. Было решено, что он сделает сыну суровое внушение и пригрозит ему строгими мерами, а через несколько минут появится мать, огорченная и нежная, чтобы склонить к милосердию справедливый гнев отца. Приняв такое решение, г-н Рене д’Эпарвье на следующее утро вызвал сына к себе в кабинет. Для вящей торжественности он надел сюртук. Морис по этому признаку понял, что разговор будет серьезный. Глава семейства, немного бледный, неуверенным голосом (он был застенчив) заявил, что не потерпит дольше того беспутства, в котором живет его сын, и что требует немедленной и решительной перемены. Довольно кутежей, долгов, дурной компании: нужна работа, правильная жизнь, хорошие знакомства.

Морис охотно ответил бы почтительно отцу, который, в сущности, делал ему справедливые упреки, но, к несчастью, Морис тоже был застенчив, а сюртук, в который облекся г-н д’Эпарвье, чтобы с большим достоинством выполнить дело домашнего правосудия, исключал, по-видимому, всякую сердечность. Морис хранил неловкое молчание, которое казалось дерзким. Эта молчание принудило г-на д’Эпарвье повторить свои упреки в более суровой форме. Он открыл ящик исторического бюро (того самого, на котором Александр д’Эпарвье написал свой «Опыт о гражданских и религиозных учреждениях народов») и вынул из него векселя, подписанные Морисом.

— Знаешь ли ты, дитя мое, — сказал он, — что ты совершил настоящий подлог? Чтобы искупить столь тяжкую вину…

В этот момент, как было условлено, г-жа Рене д’Эпарвье в выходном туалете показалась в дверях. Она должна была олицетворять ангела всепрощения. Но для этого она не подходила ни по внешности, ни по характеру. Она была женщиной мрачной и черствой. У Мориса были в зародыше все обычные необходимые добродетели. Он любил и уважал мать. Он любил ее больше по долгу, чем по влечению, и уважал ее больше по привычке, чем по чувству. У г-жи Рене д’Эпарвье была краснота на лице, а так как она напудрилась, чтобы предстать на домашнем судилище во всей красе, то цвет ее лица напоминал малину в сахаре. Морис, обладавший вкусом, не мог не найти ее безобразной и даже несколько отталкивающей. Он был настроен против нее, и, когда она с еще большей силой подхватила упреки, которыми уже осыпал его отец, блудный сын отвернулся, чтобы скрыть от нее свое раздраженное лицо.

Она продолжала:

— Твоя тетка де-Сен-Фен встретила тебя на улице в такой дурной компании, что была рада тому, что ты ей не поклонился.

При этих словах Морис вспыхнул:

— Моя тетка де-Сен-Фен! Кому, как не ей, приходить в негодование! Весь свет знает, что она развратничала всю свою жизнь, и теперь эта старая ханжа хочет…

Он остановился. Его взгляд упал на лицо отца, которое выражало скорее печаль, чем негодование. Морис раскаивался в своих словах, как в преступлении, и не понимал, как могли они у него вырваться. Он готов был расплакаться, упасть на колени, умолять о прощении, но тут мать, подняв глаза к потолку, со вздохом воскликнула:

— И чем не угодила я господу богу, что он дал мне такого беспутного сына!

Задетый за живое этими словами, которые казались ему деланными и смешными, Морис сразу перешел от горького раскаяния к сладостной горести преступления. Он отдался порыву дерзости и возмущения и залпом выпалил слова, которых не должна была бы слышать ни одна мать.

— Уж если говорить по-настоящему, мама, то вместо того, чтобы запрещать мне бывать у бескорыстной и талантливой лирической актрисы, вы бы лучше не позволяли моей старшей сестре, г-же де-Маржи, показываться каждый вечер в обществе и в театре с презренным и отвратительным субъектом, который всем ведом как ее любовник. Не мешало бы вам также лучше следить за моей младшей сестрой Жанной, которая пишет сама себе непристойные письма, изменяя почерк, а потом делает вид, будто находит их у себя в молитвеннике, и передает вам с невинным видом, дабы вас разогорчить и встревожить. Было бы не плохо также запретить моему семилетнему брату Леону обращаться с такой жестокостью с мадемуазель Капораль; и следовало бы заметить вашей горничной…

— Ступайте вон, я выгоняю вас из дома! — воскликнул г-н Рене д’Эпарвье, побледнев от гнева и указывая дрожащим пальцем на дверь.