Ангелы разошлись. Сидя на траве, у подножия Медонских холмов, Аркадий и Зита глядели на Сену, текущую среди ив.

— На этом свете, — сказал Аркадии, — на этом свете, называемом светом, хотя в нем гораздо меньше вещей светлых, чем беспросветных, ни одно мыслящее существо не решится представить себе, что оно может упразднить хотя бы один атом. Самое большее, на что» мы можем рассчитывать, это — изменить там и сям движение нескольких групп атомов или расположение нескольких клеточек; этим, если вдуматься, и ограничится наш великий замысел. И если даже мы посадим Духа Противоречия на место Иалдаваофа, мы не достигнем большего… Скажите, Зита, заключено ли зло в самой природе вещей или в их распределении? Вот что следовало бы знать, Зита, мой дух смущен глубоко…

— Друг мой, — ответила Зита, — если бы для того, чтобы действовать, надо было познать тайну природы, никто бы не действовал. И никто не стал бы жить, ибо жить значит действовать. Аркадий, вы уже колеблетесь в решении?

Аркадий стал уверять прекрасную архангельшу, что намерение его погрузить демиурга в вечную тьму непреклонно.

На дороге в облаке пыли появился автомобиль. Он остановился перед двумя ангелами, и крючковатый нос барона Эвердингена показался в дверце.

— Добрый день, небесные друзья мои, добрый день, — сказал капиталист, сын неба. — Я рад, что встретил вас. Мне необходимо дать вам важный совет. Не будьте инертны, не спите: вооружайтесь, вооружайтесь! Иалдаваоф может вас опередить. У вас есть военный фонд, расходуйте же его не стесняясь. Я узнал, что архангел Михаил сделал на небе большие заказы на молнии и громы. Если хотите послушаться меня, заготовьте еще пятьдесят тысяч электрофоров. Я приму заказ. До свиданья, ангелы! Да здравствует небесная родина!

И барон Эвердинген умчался на цветущие берега Лувесьенна в обществе хорошенькой актрисы.

— Действительно ли демиург вооружается? — спросил Аркадий.

— Возможно, — ответила Зита, — что там, наверху, другой барон Эвердинген хлопочет о вооружениях.

Ангел-хранитель молодого Мориса на несколько мгновений погрузился в раздумье. Затем он прошептал:

— Неужели мы просто игрушки в руках финансистов?

— О чем говорить! — воскликнула прекрасная архангельша. — Война — это коммерческое предприятие. И всегда была предприятием.

Долго затем обсуждали они способы осуществить грандиозный замысел. Отвергнув с презрением анархические приемы князя Истара, они задумали неожиданно напасть на небесное царство с своей огромной воодушевленной и хорошо обученной милицией.

Бараттан, жоншерский трактирщик, сдавший возмутившимся ангелам театральный зал, был тайным полицейским агентом. В своем донесении префекту он указал на членов этого частного собрания, как на заговорщиков, подготовляющих покушение на некое лицо, которое они изображали весьма тупым и жестоким и именовали «Алавалоттом». Агент предполагал, что под этим псевдонимом подразумевался либо президент республики, либо сама республика. Заговорщики единодушно произносили угрозы по адресу «Алавалотта», а один из них, чрезвычайно опасный субъект, хорошо известный в анархических кругах, неоднократно уже подвергавшийся карам за свободолюбивые речи и писания и именующий себя князем Истаром, или «Керубом», размахивал бомбой очень малого калибра, но, по-видимому, ужасающей силы. Другие заговорщики были незнакомы Бараттану, хотя он и вращался в революционных кружках. Многие из них были еще совсем юные, безбородые. Двоих, державших особенно пылкие речи, он выследил: одного звали Аркадием, и он проживал на улице Сен-Жак, а другая была женщина, по имени Зита, особа своеобразных нравов, жившая на Монмартре, причем оба существовали неизвестно на какие средства.

Дело показалось префекту полиции настолько серьезным, что он счел необходимым прежде всего снестись с председателем совета министров.

То был как раз один из тех климактерических периодов Третьей республики, когда французский народ, влюбленный в сильную власть, считал, что погибает, так как им недостаточно круто управляют, и громко призывал спасителя. Председатель совета, министр юстиции, не желал ничего лучшего, как быть этим ожидаемым спасителем. Но чтобы стать им, необходимо было наличие какой-либо опасности, дабы предотвратить ее; таким образом известие о заговоре было ему наруку. Он расспросил префекта полиции о характере дела и степени его серьезности. Префект полиции сообщил, что, по-видимому, у этих людей есть деньги, энергия и ум, но что они слишком много болтают и слишком многочисленны, дабы действовать тайно и согласно. Министр задумался, откинувшись на спинку кресла. Бюро в стиле ампир, перед которым он сидел, старинные ковры, покрывающие стены, часы и канделябры эпохи Реставрации — все в этом традиционном кабинете внушало великие принципы управления, остающиеся неизменными при чередовании режимов: хитрость и смелость. После краткого размышления он решил, что заговору нужно дать разрастись и оформиться, что, быть может, следует даже раздуть его, приукрасить, расцветить — и задушить лишь тогда, когда из него будет извлечена вся возможная выгода.

Он предписал префекту полиции следить внимательно за делом и ежедневно докладывать ему о ходе событий, ограничиваясь ролью осведомителя.

— Я полагаюсь на ваше благоразумие, хорошо мне известное; наблюдайте и не вмешивайтесь.

И министр закурил папиросу. Он рассчитывал при помощи этого заговора победить оппозицию, укрепить свою власть, опередить коллег, посрамить президента республики и стать ожидаемым спасителем.

Префект полиции обещал выполнить министерские указания, решив про себя поступать по собственному усмотрению. Он велел следить за лицами, указанными Бараттаном, и предписал агентам не вмешиваться в дело ни под каким видом. Заметив, что за ним следят, князь Истар, соединявший осторожность с силой, извлек из желоба на крыше все бомбы, которые туда засунул, и, пересаживаясь с автобуса на метро и с метро на автобус, окружным путем пробрался к ангелу-музыканту, чтобы спрятать у него снаряды.

Аркадий, выходя из дому на улице Сен-Жак, каждый раз встречал у дверей подчеркнуто элегантного господина в желтых перчатках, с бриллиантом бо́льших размеров, чем «регент», в галстуке. Равнодушный к земным делам, восставший ангел не обращал внимания на эти встречи, но молодой Морис д’Эпарвье, вменившей себе в обязанность охранять своего ангела-хранителя, с беспокойством смотрел на этого джентльмена, еще более упорного и бдительного, чем г-н Миньон, который когда-то бросал испытующие взоры вдоль улицы Гарансьер от бараньих голов особняка де-ла-Сордьер до абсиды церкви святого Сульпиция. Морис по два-три раза на день навещал Аркадия в меблированных комнатах, где тот проживал, предупреждал его об опасности и торопил переменить квартиру.

Каждый вечер он водил своего ангела по ночным кабачкам, где они ужинали с девицами. Там молодой д’Эпарвье делился своими прогнозами насчет ближайшего матча бокса, а затем принимался доказывать Аркадию существование бога, необходимость религии и красоту христианства, умоляя его отказаться от преступных и нечестивых намерений, которые принесут ему лишь горькое разочарование.

— Ведь, в конце концов, — говорил юный апологет, — если бы христианство было ложью, все бы уже знали об этом.

Девицы одобряли Мориса за его религиозные чувства, и когда красавец Аркадий произносил какое-нибудь богохульство на понятном им языке, они затыкали уши и требовали, чтобы он замолчал, из страха, как бы бог не поразил громом заодно с ним и их, полагая, что господь в своем всемогуществе и высшей благости, мстя внезапно за оскорбление, вполне способен без злого умысла покарать вместе с виновным и невинного.

Иногда ангел и его хранитель отправлялись поужинать к ангелу-музыканту. Морис время от времени вспоминал, что он любовник Бушотты, и с неудовольствием смотрел на то, как Аркадий позволял себе с певицей чрезмерные вольности. Она их допускала с того дня, как они соединились на диванчике в цветах, немедленно после того, как ангел-музыкант починил его. Морис, сильно любивший г-жу дез-Обель, слегка любил Бушотту и слегка ревновал ее к Аркадию, а ревность, — чувство, свойственное и людям, и животным, — причиняет, даже когда она легка, жгучую боль. Поэтому, догадываясь об истине, которая в достаточной мере вытекала из темперамента Бушотты и характера ангела, он осыпал Аркадия насмешками, укорами и упрекал его в безнравственности. Аркадий спокойно возражал, что трудно подчинить физиологические потребности вполне точным правилам и что моралисты всегда наталкивались на большие затруднения в вопросе о некоторых видах секреции.

— В общем, — заключил Аркадии, — я охотно признаю, что почти невозможно построить систему естественной морали. Природа лишена принципов. Она не дает нам никаких оснований считать, что человеческая жизнь есть нечто почтенное. Природа, в своем равнодушии, не различает добра и зла…

— Вы теперь сами видите, — вставил Морис, — что религия необходима.

— Нравственность, якобы данная путем откровения, — сказал ангел, — в действительности создана грубейшим эмпиризмом. Нравами управляет только обычай. То, что предписывает небо, является просто освящением старых привычек. Божественный закон, возвещаемый среди фейерверка на том или другом Синае, всегда не что иное, как кодификация человеческих предрассудков. А так как нравы меняются, то и многовековые религии, как иудо-христианство, меняют свою мораль.

— Но, — сказал Морис, который умственно развивался прямо-таки на глазах, — вы согласитесь со мною, что религия весьма предохраняет от беспорядков и преступлений?

— Если только она не вызывает их сама; пример — убийство Ифигении.

— Аркадий, — воскликнул Морис, — когда я слушаю ваши рассуждения, я радуюсь, что я не ученый человек.

Тем временем Теофиль, склонив над роялем закрытое длинным покрывалом белокурых волос лицо и высоко поднимая над клавишами вдохновенные руки, разыгрывал и пел свою «Алину, королеву Голконды», всю подряд.

Князь Истар заходил на эти дружеские собрания, набив карманы бомбами и бутылками шампанского; и тем, и другим он был обязан щедрости барона Эвердингена. Бушотта с удовольствием принимала керуба с тех пор, как имела в его лице свидетеля и трофей победы, одержанной ею на диванчике в цветах. Он был для нее чем-то вроде отсеченной головы Голиафа в руке юного Давида.

Она восхищалась искусством князя аккомпанировать, его мощью, побежденной ею, и его изумительной способностью пить.

Однажды ночью молодой д’Эпарвье провожал в автомобиле ангела от Бушотты в меблированные комнаты на улице Сен-Жак. Небо было темное; перед дверью дома сиял, как маяк, бриллиант сыщика; три велосипедиста, собравшиеся под его лучами, при приближении автомобиля поспешно удалились в разных направлениях. Ангел не обратил на это внимания, но Морис понял, что каждый шаг Аркадия интересует некоторых влиятельных лиц государства. Он подумал, что опасность назрела, — решение было принято немедленно.

На следующее утро он явился за подозреваемым, дабы отвести его на улицу Рима. Ангел был еще в постели. Морис стал торопить его скорее одеваться и идти за ним.

— Спешим, — сказал он. — Этот дом уже небезопасен для вас. За вами следят. Не сегодня-завтра вас арестуют. Есть у вас желание ночевать в тюрьме? Нет? В таком случае, идем. Я помещу вас в надежное место.

Дух с легким сожалением улыбнулся своему наивному спасителю.

— Разве вы не знаете, — сказал он, — что ангел разбил двери тюрьмы, где был заключен апостол Петр, и освободил его? Или вы, молодой Морис, думаете, что я слабее своего небесного собрата и не могу сделать для себя того, что он сделал для рыбака с Тивериадского озера?

— Не рассчитывайте на это, Аркадий. Он сделал это при помощи чуда.

— Или «каким-то чудом», как выразился один современный историк церкви. Впрочем, пусть так. Я следую за вами. Дайте мне только сжечь кое-какие письма и забрать нужные мне книги.

Он бросил бумаги в камин, засунул несколько томов в карманы и пошел вслед за своим вожатым к автомобилю, ожидавшему их неподалеку, перед Коллеж-де-Франс. Морис сел за руль. Подражая в осторожности керубу, он сделал столько зигзагов, объездов и стремительных поворотов, что мог бы сбить со следа всех велосипедистов,, пустившихся в погоню, сколь бы многочисленны они ни были. Наконец, исколесив город по всем направлениям, он остановился перед той квартирой, на улице Рима, в нижнем этаже, где некогда явился ему ангел.

Входя в помещение, откуда он вышел полтора года назад, дабы выполнить свою миссию, ангел вспомнил невозвратное прошлое, и, когда он вдохнул аромат Жильберты, ноздри его затрепетали. Он спросил, как поживает г-жа дез-Обель.

— Очень хорошо, — ответил Морис. — Она немного пополнела и очень похорошела. Она все еще сердита на вас за вашу нескромность. Надеюсь, что через некоторое время она простит вас, как простил я, и забудет ваше оскорбительное поведение. Но сейчас она еще очень сердится на вас.

Молодой д’Эпарвье предоставил квартиру в распоряжение ангела с любезностью благовоспитанного человека и с нежной заботливостью друга. Он показал ему складную кровать, которую каждый вечер будут раскладывать в первой комнате, а утром прятать в темный чулан; он показал ему туалетный столик с прибором, ванну, бельевой шкаф и комод; дал ему необходимые указания относительно отопления и освещения; предупредил, что обед и завтрак приносит привратник, который вообще ведет его хозяйство, и показал кнопку, на которую надо нажать, дабы вызвать этого служителя; наконец, он попросил его чувствовать себя, как дома, и принимать, кого ему вздумается.