«Казалось, наука и мысль погибли навсегда и земле не суждено более познать мир, радость и красоту.

Но однажды рабочие, роя землю у края древней дороги, под стенами Рима, нашли мраморный саркофаг, на поверхности которого были высечены изображения Амура и вакхических празднеств. Когда приподняли крышку, взорам предстала девушка, лицо которой сияло ослепительной свежестью. Длинные волосы рассыпались по белым плечам. Казалось, она улыбается во сне.

Группа горожан, охваченных восторгом, подняла погребальное ложе и отнесла его в Капитолий. Народ толпами стекался смотреть на неизреченную красоту римской девушки и стоял вокруг в молчании, ожидая пробуждения божественной души, заключенной в столь пленительную оболочку. Наконец весь город пришел в такое волнение от этого зрелища, что папа, не без основания испугавшись, как бы это сияющее тело не породило языческого культа, велел ночью похитить его и тайно похоронить. Тщетная предосторожность! Напрасные усилия! После стольких веков варварства, античная красота на миг предстала взорам людей, и этого было достаточно, чтобы образ ее, запечатленный в сердцах, зародил пламенную жажду любви и познания. Отныне заезда христианского бога померкла и стала клониться к закату. Смелые мореплаватели открыли страны, населенные многочисленными народами, которые не знали старого Иагве, и зародилось подозрение, что и сам он не знал их, ибо не дал им вести ни о себе, ни о своем искупителе-сыне. Один польский каноник доказал вращение земли, и тогда обнаружилось, что старый демиург Израиля не только не создал вселенной, но даже не подозревал об ее истинном устройстве. Произведения философов, ораторов, юристов, поэтов древности были извлечены из монастырской пыли и, переходя из рук в руки, привили человеческому уму любовь к мудрости. Наместник ревнивого бога — сам папа — не верил больше в того, представителем кого он был на земле. Он любил искусства и заботился лишь о собирании античных статуй да о возведении великолепных зданий, где применялись каноны Витрувия, восстановленные Браманте. Нам стало легче. Истинные боги, вызванные из долгого изгнания, снова возвращались на землю. Они обрели опять на ней храмы и алтари. Папа Лев, сложив к их ногам перстень, тройной венец и ключи, втайне курил им жертвенный фимиам. Уже Полигимния, опершись на локоть, вновь стала прясть золотую нить своих раздумий; уже в садах пристойные Грации, равно как Нимфы с Сатирами, водили хороводы; радость, наконец, возвратилась на землю. Но вот, — о несчастье, о злая судьба, о роковое событие! — немецкий монах, раздувшийся от пива и богословия, восстает против возрождающегося язычества, грозит ему, поражает его, один побеждает князей церкви и, подняв народы, вовлекает их в реформу, которая спасает то, что готово было погибнуть. Напрасно самые искусные из нас старались отвратить его от этого предприятия. Ловкий демон, именуемый на земле Вельзевулом, привязался к нему, то сбивая его с толку учеными возражениями, то изводя коварными шутками.

Упрямый монах запустил ему в голову чернильницей и продолжал свою унылую реформацию. О чем говорить дальше? Дюжий корабельщик починил, законопатил, сдвинул с мели корабль церкви, потерпевший крушение. Иисус Христос обязан этому рясоносцу тем, что кораблекрушение было отсрочено более чем на десять веков, быть может. С тех пор дела пошли все хуже. За этим толстым капуцином, пьяницей и спорщиком, последовал длинный и тощий доктор из Женевы, преисполненный духом древнего Иагве и стремившийся вернуть мир к ужасным временам Иисуса Навина и судей израильских, холодный и неистовый маньяк, еретик, сжигавший еретиков, лютейший враг Граций.

Эти неистовые апостолы и их неистовые ученики вызывали даже в демонах, подобных мне, — в рогатых дьяволах, — сожаление о тех временах, когда сын царствовал вместе со своей девственной матерью над народами, ослепленными великолепием — каменным кружевом соборов, сверкающими розами витражей, ярко раскрашенными фресками, где развертывались тысячи чудесных историй, богатой парчой, сияющей эмалью рак и дарохранительниц, золотом крестов и потиров, созвездиями свечей в тени сводов, гармоничным гулом органов. Все это не могло, конечно, сравниться с Парфеноном и Панафинеями, но это радовало глаз и сердце, ибо все же было красотою. А проклятые реформаторы не терпели ничего прельщающего и ласкающего взор. Поглядели бы вы, как они карабкались черными роями на порталы, цоколи, покатые крыши и колокольни, разбивая своим бессмысленным молотком каменные изображения, высеченные демонами совместно с мастерами, — этих добродушных святых мужей и миловидных святых жен или трогательных идолов матери-девы, прижимающей к груди младенца. Ибо, правду сказать, кое-что из ласкового язычества проникло в культ ревнивого бога. Эти чудовища-еретики искореняли идолопоклонство. Я и мои товарищи делали все возможное, чтобы воспрепятствовать их ужасной работе: я лично с наслаждением сбросил несколько дюжин этих людей с высоты порталов и галлерей на паперть, по которой растекся их мерзкий мозг.

Хуже всего было то, что и католическая церковь тоже реформировалась и стала злее, чем когда-либо. В ласковой французской стране университетские богословы и монахи с неслыханной яростью ополчились на изобретательных демонов и ученых людей. Настоятель моего монастыря был одним из величайших противников просвещения. С некоторого времени мои ночные занятия стали беспокоить его, а может быть, он заметил копыта. Святоша обыскал мою келью, нашел там бумагу и чернила, недавно отпечатанные греческие книги и флейту Пана, висящую на стене. По этим приметам он признал во мне адского духа и бросил меня в темницу, где мне пришлось бы питаться хлебом отчаяния и водою горечи, если бы я поспешно не убежал через окно и не скрылся в лесах, среди Нимф и Фавнов.

Повсюду зажженные костры распространяли запах горелого мяса. Повсюду были муки, пытки, раздробленные кости и вырезанные языки. Никогда еще дух Иагве не внушал столь ужасных зверств. И все же люди не напрасно приподняли крышку античного саркофага и узрели Римскую Деву. Среди великого ужаса, когда паписты и реформаторы состязались между собою в насилиях и жестокостях, среди пыток, человеческий разум вновь обретал силу и мужество. Он дерзал смотреть в небеса, где видел не старого семита, опьяненного местью, но спокойную и сияющую Венеру Уранию.

Тогда зародился новый порядок вещей, тогда начались великие века. Не отрекаясь явно от бога предков, умы склонились перед его двумя смертельными врагами, Наукой и Разумом, и аббат Гассенди тихонько оттеснил бога в далекую пропасть первопричин. Благодетельные демоны, которые просвещают и утешают несчастных смертных, вдохновили гениальные умы того времени на создание всякого рода рассуждений, комедий и повестей, совершенных по мастерству. Женщины изобрели искусство разговора, дружеской переписки и учтивости; нравы приобрели утонченность и благородство, неведомые предыдущим векам. Один из лучших умов века Разума, любезный Бернье, как-то писал Сент-Эвремону: «Великий грех — лишать себя удовольствий». Одной этой фразы достаточно, чтобы понять, насколько подвинулось вперед умственное развитие в Европе. Это не значит, что до той поры не было эпикурейцев, но раньше они были лишены того сознания своего гения, какое было у Бернье, Шапеля или Мольера. Теперь даже церковники стали понимать природу. Расин, при всем своем ханжестве, знал не хуже какого-нибудь физика-атеиста, вроде Ги-Патена, к каким состояниям органов нужно относить страсти, волнующие людей.

Даже в моем аббатстве, куда я вернулся после гонений и где нашли приют только невежды да тупицы, один молодой монах, менее невежественный чем другие, поделился со мной мыслью, что святой дух изъяснялся на плохом греческом языке с целью унизить ученых.

Тем не менее богословие и казуистика все еще свирепствовали в этом разумном обществе. Подле Парижа, в тенистой долине, появились отшельники, которых прозвали «Господами»; они считали себя учениками святого Августина и утверждали с почтенным упорством, что бог священного писания поражает боящегося его и щадит идущего против него, не считается с поступками людей и осуждает на гибель, когда ему заблагорассудится, самых верных своих слуг, ибо его правосудие не сходно с нашим и пути его неисповедимы. Как-то вечером я встретил одного из этих господ в саду, где он размышлял среди капустных и салатных грядок. Я склонил перед ним рогатый лоб и прошептал следующие дружелюбные слова:

— Да хранит вас, сударь, старый Иегова! Вы его хорошо знаете. О, как хорошо вы его знаете и как глубоко вы поняли его нрав!

Святой человек признал во мне падшего ангела, счел себя обреченным и тотчас же умер со страха.

Следующий век был веком философии. Дух исследования усилился, и почтение к авторитету утратилось; телесные подвиги ослабели, а разум приобрел новую силу. Нравы усвоили приятность, ранее неизвестную. Наоборот, монахи моего ордена становились все более невежественными и грязными, и теперь, когда учтивость воцарилась в городах, монастырь не представлял мне больше никаких выгод. Я не мог долее выносить этой жизни. Забросив рясу в крапиву, я натянул на рогатый лоб пудреный парик, прикрыл козлиные ноги белыми чулками и, с тростью в руке, набив карманы газетами, пустился в свет; я посещал модные места для прогулок, стал завсегдатаем кофеен, где собирались литераторы. Меня принимали в салонах, где в виде удачного новшества появились кресла, принимавшие форму зада, и где мужчины и женщины рассуждали весьма здраво. Даже метафизики выражались ясно. Я приобрел в столице большой авторитет по части экзегетики и могу не хвалясь сказать, что немалая доля в завещании священника Мелье и в «Толковой Библии», составленной капелланами прусского короля, принадлежит мне.

В это время старого Иагве постигла комическая и жестокая неудача. Какой-то американский квакер при помощи бумажного змея похитил у него молнию.

Я жил в Париже и был участником того ужина, на котором предлагали задушить последнего попа кишками последнего короля. Франция кипела; разразилась грозная революция. Минутные вожди опрокинутого государства господствовали путем террора, окруженные неслыханными опасностями. Они были, по большей части, менее суровы и беспощадны, чем те государи и судьи, которых утверждал Иагве на земные царства; но они казались более жестокими потому, что судили во имя человечества. К несчастью, их было легко разжалобить, и сами они отличались большой чувствительностью; а чувствительные люди всегда раздражительны и подвержены припадкам ярости. Они были добродетельны, обладали нравственными устоями, иначе говоря — понимали моральные обязанности вполне узко и судили человеческие поступки не по их естественным следствиям, но на основании отвлеченных принципов. Из всех пороков, способных погубить государственного мужа, самый опасный — добродетель: она толкает на преступление. Чтобы с пользой трудиться на благо человечества, надо быть выше всякой морали, как божественный Юлий. Бог, с некоторых пор подвергавшийся унижению, в общем не слишком пострадал от новых людей. Он нашел среди них покровителей, и ему стали поклоняться как верховному существу. Можно даже сказать, что террор отвлек людей от философии и послужил на пользу старому демиургу, который оказался представителем доброго порядка, общественного спокойствия, безопасности личности и имущества.

В то время как свобода рождалась в буре, я жил в Отейле и часто бывал у г-жи Гельвециус, где собирались люди, мыслившие свободно обо всем. Это — явление редкое, даже после Вольтера. Человек, бестрепетно встречающий смерть, не всегда смеет высказать особое мнение о нравах. То самое чувство человеческого достоинства, которое ведет его на смерть, заставляет его склонять голову перед общественным мнением. Я наслаждался тогда беседами с Вольнеем, Кабанисом и Траси. Эти ученики великого Кондильяка возводили к ощущению происхождение каждого нашего познания. Они называли себя идеологами, были достойнейшими людьми в мире и раздражали грубые умы, отказывая им в бессмертии. Ибо большинство людей, не зная, на что употребить эту жизнь, стремится к другой, да еще к бесконечной. В дни треволнений наше маленькое общество философов под мирной сенью Отейля не раз беспокоили патрули патриотов. Кондорсе, великий человек нашей среды, попал в роковые списки. Я сам казался подозрительным друзьям народа, которые, невзирая на мой деревенский вид и канифасовый кафтан, считали меня аристократом, — и, в самом деле, независимость мысли — самый гордый аристократизм.

Однажды вечером, когда я любовался в Булонском лесу дриадами, сверкавшими средь листвы, подобно луне, поднимающейся над горизонтом, меня арестовали как человека подозрительного и бросили в тюрьму, это была простая ошибка; но тогдашние якобинцы, подражая монахам, монастырь которых они захватили, очень высоко ценили беспрекословное послушание. После смерти г-жи Гельвециус наше общество перешло в салон г-жи Кондорсе. Бонапарт не пренебрегал иной раз беседою с нами.

Признав в нем великого человека, мы думали, что он, как и мы, идеолог. Наше влияние в стране было довольно сильно. Мы употребили его в пользу Бонапарта и привели его к Империи, дабы явить миру нового Марка Аврелия. Мы рассчитывали, что он умиротворит вселенную; но он не оправдал наших ожиданий, и мы все винили его за собственную нашу ошибку.

Бесспорно, он намного превосходил других людей быстротой понимания, глубиной скрытности и способностью действовать. Его уменье целиком жить данным мгновением, не думая ни о чем, кроме непосредственной и настоятельной действительности, делало из него совершеннейшего властителя. Его гений был обширен и подвижен. Ум его, огромный по объему, но грубый и посредственный, охватывал все человеческое, однако не возвышался над ним. Он думал, как любой гренадер в его армии, но думал с неслыханной силой. Он любил игру случая, и ему нравилось искушать судьбу, бросая сотни тысяч пигмеев друг на друга, — забава ребенка, великого, как мир. Он был слишком осмотрителен, чтобы не вовлечь в эту игру старого Иагве, еще могущественного на земле и похожего на него духом насилия и властолюбия. Он грозил ему и ласкал его, льстил и запугивал. Он посадил в тюрьму его наместника и, приставив нож к горлу, потребовал помазания, дающего со времени древнего Саула королям силу. Он восстановил культ демиурга, служил ему мессы и заставил признать и себя земным богом в маленьких катехизисах, распространенных по всей империи. Оба соединили свои громы, что произвело не малый шум.

В то время как забавы Наполеона потрясали Европу, мы тешились своей мудростью, правда, несколько опечаленные тем, что эра философов началась избиениями, пытками и войнами. Хуже всего было то, что сыны века, впав в самое прискорбное расстройство, изобрели некое живописное и литературное христианство, доказывавшее поистине невероятную слабость ума, и, в конце концов, докатились до романтизма. Война и романтизм — ужасные бичи! Какое жалкое зрелище являют люди, питающие ребяческую и неистовую любовь к ружьям и барабанам! Они не понимают, что война, укрепляя сердца людей невежественных и диких и воздвигая им города, приносит победителям лишь разорение и несчастье и что теперь, когда народы связаны между собою общностью искусств, наук и торговли, она превратилась в бессмысленное и отвратительное преступление. О неразумные европейцы, замышляющие взаимное истребление, меж тем как единая цивилизация охватывает и объединяет их!

Я отказался от общения с этими безумцами; я удалился сюда, в деревню, где стал садовником. Персики в фруктовом саду напоминают мне золотящуюся на солнце кожу менад. Я сохранил к людям старую дружбу, немного восхищения и много жалости; обрабатывая этот клочок земли, я жду того еще далекого дня, когда великий Дионис, сопровождаемый своими фавнами и вакханками, научит вновь землю радости и красоте и вернет золотой век. Радостно пойду я за его колесницей. Но кто знает, увидим ли мы людей в этом грядущем торжестве? Кто знает, не выполнит ли к тому времени истощенный род людской свое назначение и не возникнут ли другие существа над пеплом и останками того, что было человеком и его гением? Кто знает, не завладеют ли земным царством существа крылатые? В таком случае, труд добрых демонов не будет еще закончен: они станут учить искусству и наслаждению птичий род».