«Новое суеверие прежде всего распространилось в Сирии и Африке, потом захватило морские порты, кишащие отверженцами рода человеческого, и проникло в Италию, где заразило сначала куртизанок и рабов, а затем стало делать быстрые успехи среди городской черни. Но еще долгое время оно не затрагивало сел. Как и в древности, крестьяне посвящали Диане сосну, которую каждый год орошали кровью молодого кабана, умилостивляли ларов жертвенной свиньей и приносили Вакху, благодетелю людей, козленка ослепительной белизны; а если были очень бедны, то для хранителей очага, виноградника и поля у них всегда находилось немного вина и муки. Мы внушили им, что достаточно коснуться алтаря чистой рукой и что боги радуются и малой жертве. Между тем царство Иагве проявлялось во многих местах безумием. Христиане жгли книги, свергали алтари, поджигали города, неся разрушение даже в пустыни. Там тысячи несчастных, обратив свое неистовство против себя же самих, раздирали себе тело железными остриями; и со всей земли вместо славословий неслись к богу стоны добровольных жертв. Мой тенистый приют ненадолго избег бешенства одержимых…

На вершине холма, который высится над оливковой рощей, ежедневно оглашаемой звуками моей радостной флейты, стоял с первых веков римского владычества маленький мраморный храм, круглый, как хижины предков. У него не было стен; на цоколе, высотой в семь ступеней, были расположены в круг шестнадцать колонн с завитками аканта, а на них покоился купол из белой черепицы. Этот купол прикрывал Амура, натягивающего лук, статую работы афинского скульптора. Казалось, дитя дышит; радость сияла на его устах; все члены его были гармоничны и гибки. Я чтил это изображение могущественнейшего из богов и учил поселян приносить ему в жертву чашу, увитую вербеной и наполненную двухлетним вином.

Однажды, когда я по обыкновению сидел у ног бога, обдумывая поучения и песни, незнакомый человек, свирепый, обросший бородой, приблизился к храму, одним прыжком перескочил через мраморные ступени и со зловещей радостью воскликнул:

— Погибни, отравитель душ, и да погибнут вместе с тобою радость и красота.

Так сказав, он вытащил из-за пояса топор и занес над богом. Я схватил его за руку, бросил наземь и стал топтать копытами.

— Демон, — крикнул он мне с мрачной отвагой, — дай мне опрокинуть этого идола, а потом можешь убить меня!

Я не исполнил ужасной мольбы, но налег всей тяжестью ему на грудь, затрещавшую под моим коленом, и, сжав ему обеими руками горло, задушил нечестивца.

Он лежал, побагровев и высунув язык, у ног улыбающегося бога, я же, тем временем, очистился в священном источнике. Затем, покинув эту страну, ставшую добычей христиан, я прошел Галлию и достиг берегов Соны, куда Дионис некогда занес виноградную лозу. Христианский бог еще не был известен этим счастливым народам. Они поклонялись густолиственному буку за его красоту и увешивали полосками шерстяной материи чтимые ветви, ниспадающие до самой земли. Они поклонялись также священному источнику и ставили во влажных гротах глиняных божков. Они приносили в дар нимфам лесов и гор маленькие сыры и чаши с молоком. Но вскоре новый бог прислал и к ним апостола печали. Он был суше вяленой рыбы. Несмотря на истощение от постов и бдений, он с неугасимым жаром учил каким-то темным тайнам. Он любил страдание, считая его благим, и с яростью преследовал все прекрасное, изящное и радостное. Священное дерево пало под ударами его топора. Он ненавидел нимф за то, что они прекрасны, и осыпал их проклятиями, когда по вечерам их округлые бедра блистали сквозь листву; он питал отвращение к моей нежной флейте. Бедняга верил, что существуют заклинания, которыми можно изгнать бессмертных демонов, живущих в прохладных гротах, в чаще лесов и на вершинах гор. Он думал осилить нас при помощи нескольких капель воды, над которыми он произносил некие слова и делал какие-то движения. Нимфы, чтоб отомстить, являлись ему по ночам и будили в нем пламенное желание, которое этот отверженец считал греховным; затем они убегали, рассыпая по полям свой звонкий смех, меж тем как жертва их, пылая всем телом, корчилась на подстилке из листьев. Так божественные нимфы смеются над заклинателями, издеваются над злыми и их нечистым целомудрием.

Апостол не мог причинить столько вреда, сколько хотел, потому что просвещал умы простые и покорные природе; а ограниченность большинства людей такова, что они мало способны делать выводы из внушаемых им правил. Рощица, где я жил, принадлежала одному галлу из сенаторской фамилии, хранившей остатки латинской утонченности. Он любил молодую вольноотпущенницу и делил с нею пурпурное ложе, расшитое нарциссами. Рабы обрабатывали его виноградник и сад, а он был портом и, подражая Авзонию, воспевал Венеру, секущую своего сына розами. Хотя он и был христианином, он приносил мне как местному гению молоко, плоды и овощи. В благодарность я услаждал его досуги звуками моей флейты и навевал ему счастливые сны. На деле эти мирные галлы очень мало знали об Иагве и его сыне.

Но вот на горизонте зажглось зарево, и пепел, доносимый ветром, стал падать на лесные прогалины. По дорогам потянулся длинный ряд повозок, крестьяне гнали перед собой скот. В деревнях раздались вопли ужаса: «Бургунды!..» Показался первый всадник с копьем в руке, весь в светлой бронзе, с длинными рыжими волосами, спадающими на плечи двумя косами. Потом их появилось двое, потом двадцать, потом тысячи, свирепых, покрытых кровью. Они избивали стариков и детей, насиловали женщин, даже старух, седые волосы которых прилипали к их подошвам вместе с мозгом новорожденных младенцев. Мой молодой галл и его вольноотпущенница обагрили своей кровью ложе, расшитое нарциссами. Варвары сжигали базилики, чтобы жарить в них целых быков, разбивали амфоры и упивались вином в жидкой грязи затопленных подвалов. За ними, набившись в походные повозки, следовали их полуголые жены. Сенат, население городов и духовенство погибало в пламени, а бургунды избывали свой хмель сном под аркадами форума. А недели две спустя уже можно было видеть, как один из них улыбался в густую бороду, глядя на ребенка, которого его белокурая жена держала на руках, сидя у порога дома; другой разводил огонь в кузнице и в такт ударял по железу; третий пел под дубом столпившимся товарищам про богов и героев своего народа, а иные разложили на продажу камни, упавшие с неба, рога зубров и амулеты. И исконные жители страны мало-помалу успокаивались, выходили из лесов, где скрывались, восстанавливали сожженные хижины, принимались вновь обрабатывать поля и подрезать виноградные лозы. Жизнь возобновилась. Но времена настали такие тяжелые, каких еще не переживало человечество. Варвары завладели империей. У них были грубые нравы, а так как им были свойственны мстительность и жадность, то они твердо верили в искупление грехов. Басня о Иагве и его сыне пришлась им по душе, и они тем охотнее уверовали в нее, что восприняли ее от римлян, которых считали ученее себя, втайне восхищаясь их искусством и обычаями. Увы, Греция и Рим получили слабоумных наследников! Вся ученость была утрачена. Петь в церковном хоре считалось уже большою заслугою, а знавшие наизусть несколько фраз из Библии слыли за редких гениев. Правда, еще водились поэты, как водились птицы, но стихи их хромали на каждой стопе. Древние демоны, добрые гении человека, которых поносили, гнали, преследовали, травили, — прятались в лесах; если они еще и являлись людям, то, дабы держать их в страхе, принимали ужасные обличья: красную, зеленую или черную кожу, косые глаза, огромную пасть с кабаньими клыками, рога, сзади хвост, иногда человеческое лицо на животе. Нимфы все еще были прекрасны; варвары, не зная нежных имен, которые они носили раньше, называли их феями, приписывали им своевольный нрав и ребячьи склонности, боялись их и любили.

Мы очень ослабели, очень уменьшились в числе, но не потеряли мужества и, сохранив веселый нрав и доброе расположение к людям, были в эти жестокие времена верными их друзьями. Заметив, что варвары мало-помалу делались менее мрачными и менее свирепыми, мы изобретали способы общения с ними под самыми различными видами. С тысячью предосторожностей, при помощи ловких приемов мы внушали им не считать старого Иагве непреложным владыкой, не подчиняться слепо его приказаниям, не опасаться его угроз. В случае необходимости мы пользовались искусством магии. Мы беспрестанно побуждали их изучать природу и отыскивать следы античной мудрости, эти северные воины, несмотря на все их невежество, знали некоторые механические искусства. Они верили, что на небе происходят битвы. Звуки арфы вызывали у них слезы, и, быть может, сердца их были более способны на великие деяния, чем сердца выродившихся галлов и римлян, земли которых они захватили. Они не умели ни обтесывать камень, ни полировать мрамор; но из Рима и Равенны они привозили порфир и колонны, и их вожди употребляли в качестве печатей геммы, вырезанные греками в годы, когда чтили красоту. Они возводили стены из кирпичей, искусно расположенных стрелками, и им удавалось строить довольно красивые церкви с карнизами на консолях, в виде грозных голов, и с тяжелыми капителями, на которых чудовища пожирали друг друга.

Мы обучали их поэзии и наукам. Один из наместников их бога, Герберт, брал у нас уроки физики, арифметики и музыки, и про него говорили, что он продал нам душу. Проходили века, но нравы оставались грубыми. Мир был в огне и крови. Преемники усердного в науке Герберта, не довольствуясь тем, что подчинили себе души (выгода от этого неуловимее воздуха), пожелали владеть и телами. Они заявили притязание на мировую монархию, право на которую передал им какой-то рыбак с Тивериадского озера. Один из них воображал некоторое время, что одержал верх над тяжеловесным германцем, преемником Августа. Но в конце концов духовные владыки должны были поделиться с мирскими, и народам пришлось разрываться между двумя соперничающими властителями. Народы эти организовались среди ужасающих неурядиц. То были сплошные войны, голод, избиение. Так как люди приписывали бесконечные беды, сыпавшиеся на них, своему богу, то называли его всеблагим, и отнюдь не иносказательно, ибо, по их мнению, лучшим был тот, кто наносил более сильные удары. В эти века насилия, дабы обрести досуг для научных занятий, я принял решение, словно бы удивительное, но разумное.

Между Соной и Шарольскими горами, где пасутся быки, есть лесистый холм, покатые склоны которого переходят в луга, орошаемые свежим ручьем. Там стоял монастырь, знаменитый во всем христианском мире. Я скрыл под рясой свои копыта и стал монахом в этом аббатстве, где жил спокойно, в стороне от военных людей, которые, будь они друзья или враги, одинаково несносны. Человечеству, впавшему в детство, приходилось всему учиться наново. Брат Лука, мой сосед по келье, изучавший нравы животных, утверждал, что ласка зачинает детенышей через ухо. Я собирал в полях целебные травы, чтобы облегчать страдания больных, которых до сих пор лечили прикосновением к мощам святых. В аббатстве было еще несколько демонов, моих собратьев, которых я признал но копытам и по приветливым речам. Соединенными усилиями старались мы просветить заскорузлые умы монахов.

В то время как под стенами монастыря детишки играли в «классы», монахи предавались другой, столь же пустой игре, которой забавлялся также и я; в конце концов надо же как-нибудь убивать время, ибо, если вдуматься, это — единственное назначение жизни. Игра наша была игрою слов, которая радовала наш ум, изощренный и в то же время грубый, — она создавала школы и волновала все христианство. Мы делились на два лагеря. Один лагерь утверждал, что, прежде чем возникли яблоки, существовало изначальное Яблоко, прежде чем возникли попугаи, существовал извечный Попугай, прежде чем возникли развратные и чревоугодливые монахи, существовали изначальные — Монах, Разврат и Чревоугодие, прежде чем возникли ноги и зады в этом мире, изначальный Пинок ногой в зад предвечно существовал в лоне божием. Другой лагерь заявлял, что, наоборот, яблоки дали человеку идею яблок, попугаи — идею попугая, монахи — идею монаха, чревоугодия и разврата, и что пинка в зад не существовало до тех пор, пока кто-то впервые не дал его по заслугам другому. Игроки входили в азарт, и дело доходило до рукопашной. Я примкнул ко второму мнению, которое более удовлетворяло моему мышлению и которое недаром было осуждено на Суассонском соборе.

Тем временем, не довольствуясь драками между собой, — вассалов против сюзеренов и сюзеренов против вассалов, — сеньеры задумали двинуться войной на Восток. Они говорили, насколько мне помнится, что идут освобождать гроб господень. Так говорили они; но идти в далекие края за землями, женщинами, рабами, золотом, миррой и ладаном их побуждала страсть к приключениям и корыстолюбию. Эти походы — надо ли говорить? — все кончались разгромами; но наши тяжеловесные соотечественники вынесли из них знакомство с ремеслами и искусствами Востока и вкус к пышности. С тех пор нам стало легче принуждать их к труду и толкать на путь изобретений. Мы стали строить церкви дивной красоты, со смело изогнутыми арками, стрельчатыми окнами, высокими башнями, тысячами колоколенок и острыми шпицами, которые, вздымаясь в небо Иагве, вместе с тем несли ему и молитвы смиренных, и угрозы гордых, — ибо все было столь же делом рук наших, сколь и человеческих. Странное зрелище представлял собор, над которым трудились совместно люди и демоны, где каждый пилил, полировал, складывал камни, вырезывал на капителях и карнизах крапиву, терновник, чертополох, жимолость, земляничные листочки, высекал статуи дев и святых или причудливые изображения змей, рыб с ослиной головой, обезьян, почесывающих зад, — где, словом, каждый вкладывал в работу свой собственный дух, возвышенный или причудливый, смиренный или дерзкий, так что все вместе создавало гармоничную какофонию, восхитительную песнь радости и скорби, триумфальную Вавилонскую башню. По нашему наущению резчики, ювелиры, мастера эмали совершали чудеса, и все искусства роскоши зацвели разом: лионские шелка, аррасские ковры, реймские полотна, руанские сукна. Почтенные купцы отправлялись на ярмарки верхом на кобыле, везя с собой свертки бархата и парчи, вышивки, тканые золотом шелка, драгоценные украшения, серебряную утварь и книги, украшенные цветными рисунками. Веселые подмастерья устанавливали подмостки в церквах или на людных площадях и представляли, в меру своего разумения, деяния небесные, земные или адские. Женщины щеголяли роскошными нарядами и беседовали о любви. Весной, когда небо делалось синим, всех — знатных и простых — охватывало желание порезвиться на лужке, пестреющем цветами. Скрипач настраивал инструмент; дамы, рыцари и девицы, горожане и горожанки, поселяне и девушки, взявшись за руки, водили хороводы. Но внезапно Война, Голод и Чума входили в круг, и Смерть, вырвав скрипку из рук музыканта, заводила свой танец. Пожары истребляли села и монастыри, воины вешали на дубах у перекрестков крестьян, не заплативших выкуп, и привязывали к деревьям беременных женщин, и ночью волки пожирали плод у них в чреве. Бедняки теряли рассудок. Иной раз, в пору затишья и мирной жизни, они без всякой причины, гонимые безумным страхом, покидали дома и бежали толпами, полунагие, раздирая себе тело железными крючьями и распевая гимны… Я не виню Иагве и его сына во всем этом зле. Много дурного делалось помимо него и вопреки ему. Но я узнал образ мыслей его, этого всеблагого бога (как они его называли), в обычае, установленном его наместниками и распространившемся по всему христианскому миру, — сжигать под звон колоколов и пение псалмов мужчин и женщин, которые по наущению демонов возглашали инакомыслие о боге».