Особняк д’Эпарвье подымает три суровых своих этажа под сенью церкви святого Сульпиция, между двором, зеленым от моха, и садом, который с годами все более теснят высокие и ближе надвигающиеся строения и в котором два больших каштана еще тянутся вверх поблекшими кронами. Здесь с 1825 по 1857 год жил великий человек этой семьи, Александр Бюссар-д’Эпарвье, вице-президент Государственного совета при Июльском правительстве, член Академии моральных и политических наук, автор «Опыта о гражданских и религиозных учреждениях народов» в трех томах in octavo, — труда, к сожалению, незаконченного.

Этот почтенный теоретик либеральной монархии оставил наследником своего рода, состояния и славы Фульгенция-Адольфа Бюссара-д’Эпарвье, который был сенатором при Второй империи, значительно увеличил свою родовую недвижимость, скупив участки, где должно было пройти авеню Императрицы, и произнес замечательную речь в защиту светской власти пап.

У Фульгенция было три сына. Старший, Марк-Александр, поступив на военную службу, сделал блестящую карьеру: он был краснобаем. Второй, Гаэтан, не проявивший никаких особых дарований, жил по большей части в деревне, охотился, держал лошадей, занимался музыкой и живописью. Третий, Рене, с детства предназначенный к магистратуре, подал в чине адъюнкта в отставку, чтобы не принимать участия в применении декретов Ферри о конгрегациях; позже, видя, что в президентство Фальера возвращаются дни Деция и Диоклетиана, он положил все свои знания и усердие на служение преследуемой церкви.

Со времени Конкордата 1801 года до последних лет Второй империи все д’Эпарвье ходили к обедне, ради примера. Скептики в душе, они считали религию средством управления. Но Марк и Рене первыми в роде проявили искреннее благочестие. Генерал, еще в бытность полковником, посвятил свой полк «сердцу Иисусову» и столь ревностно исполнял обряды, что выделялся даже среди военных, а между тем, как известно, набожность, эта дочь небес, избрала своим любимым местопребыванием на земле сердца генералов Третьей республики. Вера также знает превратности судьбы. При старом режиме веровал народ, но не веровали ни дворянство, ни образованная буржуазия. Во время Первой империи армия сверху донизу была безбожной. В наши дни народ не верует ни во что. Буржуазия же стремится верить, и иногда это ей удается, как удалось Марку и Рене д’Эпарвье. Наоборот, брат их Гаэтан, сельский дворянин, этого не достиг; он был агностиком, как говорят в свете, дабы не употреблять неприятного слова «вольнодумец». И он объявлял себя агностиком открыто, вопреки доброму обычаю скрывать такие вещи. В наш век есть столько способов верить или не верить, что грядущим историкам не так-то легко будет распутать все это. Но лучше ли разбираемся мы в верованиях эпохи Симмаха и Амвросия?

Ревностный христианин, Рене д’Эпарвье был весьма привержен либеральным идеям, которые предки передали ему как священное наследие. Принужденный бороться с республикой, безбожной и якобинской, он все же провозглашал себя республиканцем. Независимости и суверенитета церкви он требовал во имя свободы. В эпоху великих дебатов об отделении церкви от государства и споров о конфискации церковного имущества, епископские совещания и собрания верующих происходили у него в доме.

Когда в большой зеленой гостиной собирались наиболее влиятельные вожди католической партии, прелаты, генералы, сенаторы, депутаты, журналисты, и души всех присутствовавших обращались к Риму с нежной покорностью или сдержанным послушанием, а г-н д’Эпарвье, облокотись на мраморный камин, противопоставлял гражданскому праву право каноническое и красноречиво протестовал против разграбления французской церкви, два старых портрета молча и неподвижно взирали на современное собрание; справа от камина висел написанный Давидом Ромен Бюссар, земледелец из Эпарвье, в куртке и канифасовых штанах, с лицом грубым, хитрым и слегка насмешливым. У него были основания смеяться: это он положил начало благосостоянию семьи, скупая церковные земли. Слева был написанный Жераром сын этого крестьянина, в парадном костюме, сплошь покрытом орденами, — барон Эмиль Бюссар-д’Эпарвье, префект Империи и главный докладчик министерства юстиции при Карле X, умерший в 1837 году церковным старостой своего прихода, со стишками из Вольтеровской «Девственницы» на устах.

Рене д’Эпарвье женился в 1888 году на Марии-Антуанетте Купелль, дочери барона Купелля, горнозаводчика в Бленвилле (Верхняя Луара); г-жа Рене д’Эпарвье с 1903 года председательствует в ассоциации христианских матерей. Эта примерная супружеская пара выдала старшую дочь замуж в 1908 году; трое детей — два сына и дочь — продолжали жить при родителях.

Леон, младший, шести лет, занимал комнату рядом с спальнями матери и сестры Берты. Морис, старший, помещался в маленьком павильоне из двух комнат в глубине сада. Там молодой человек чувствовал себя на свободе, что делало жизнь в семье вполне сносной. Это был довольно красивый юноша, элегантный без вычурности; его легкая улыбка, приподнимавшая только уголок рта, была не лишена приятности.

В двадцать пять лет Морис обладал мудростью Екклезиаста. Сомневаясь, чтобы человек получал какую-либо пользу от земных трудов своих, он не отягощал себя заботами. С самого раннего детства этот любимый сынок занимался тем, что увиливал от занятии, и, так и не вкусив школьной премудрости, он стал доктором прав и адвокатом судебной палаты.

Он никогда не выступал защитником и не вел процессов. Он ничего не знал и не хотел ничего знать, сообразуясь в этом со своими дарованиями и не перегружая их приятную ограниченность, ибо счастливый инстинкт внушал ему, что лучше понимать мало, чем понимать плохо.

По выражению г-на аббата Патуля, Морис получил в дар от неба блага христианского воспитания. С детства он видел примеры благочестия у себя в доме, а когда окончил коллеж и поступил на юридический факультет, то у родительского очага обрел ученость докторов, добродетель исповедников и постоянство твердых духом женщин. Приняв участие в общественной и политической жизни в пору великого гонения на французскую церковь, он не пропустил ни одной манифестации католической молодежи: во время конфискации церковного имущества он потрудился над сооружением баррикад у себя в приходе, выпряг вместе со своими товарищами лошадей архиепископа, изгнанного из своего дворца. Однако, он выказал при этих обстоятельствах довольно умеренное рвение: его ни разу не видели в первых рядах этого героического воинства, призывающим солдат к славному неповиновению и забрасывающим правительственных чиновников грязью и оскорблениями.

Он лишь выполнял свой долг, — не больше; и если во время великого паломничества 1911 года он отличился в Лурде, перенося на носилках немощных, то существует подозрение, что делал он это ради г-жи де-ла-Вердельер, которой нравятся сильные мужчины. Аббат Патуль, друг семьи и глубокий знаток человеческой души, понимал, что Морис не очень-то стремится к мученичеству. Он упрекал его в недостатке рвения и трепал за ухо, называя бездельником. Все же Морис был верующим. Среди заблуждений юности вера его сохранилась в неприкосновенности, ибо к ней он не прикасался. Ни разу не задумался он ни над одним из ее догматов. Он не присматривался внимательнее к нравственным идеалам, господствовавшим в обществе, к которому принадлежал. Он принимал их такими, какими они дошли до него: поэтому при всех обстоятельствах он выказывал себя вполне порядочным человеком, чего не мог бы сделать, если бы стал размышлять об основах нравов. Он был вспыльчив, горяч, обладал чувством чести и тщательно развивал его. Он не был ни честолюбив, ни тщеславен. Как большая часть французов, он не любил тратить деньги; он ничего не дарил бы женщинам, если бы они не вынуждали к этому. Думая, что презирает женщин, он обожал их и был по природе слишком чувственным, чтобы замечать это. Чего никто не знал и о чем он сам не подозревал, но что, быть может, угадывалось по легкому влажному блеску, которым сияли иногда его красивые светло-карие глаза, это — его нежность и способность к дружбе; вообще же, в обыденной жизни, он был достаточно резок.