Садовник усадил Аркадия и 3иту в глубине фруктового сада, в беседке, увитой диким виноградом.

— Аркадий, — сказала прекрасная архангельша, — сегодня Нектарий, быть может, откроет тебе то, что ты так пламенно стремишься узнать. Попроси его рассказать.

Аркадий попросил, и старый Нектарий, отложив в сторону трубку, начал так:

«Я знал его: это был прекраснейший из Серафимов. Он блистал умом и отвагой. В его широком сердце обитали вое добродетели, которые порождает гордость: прямота, храбрость, твердость в испытаниях, упорная надежда. В те времена, предшествовавшие началу времен, он обитал в полуночном небе, где сверкают семь магнитных звезд во дворце из алмазов и золота, ежечасно оглашавшемся трепетом крыл и торжественными песнопениями. Иагве на своей горе завидовал Люциферу.

Вы сами знаете: ангелы, как и люди, чувствуют в себе зачатки любви и ненависти. Порой они способны на великодушные решения, но чаще повинуются выгоде и уступают страху. Тогда, как и теперь, большинство из них не было способно на высокие помыслы, и страх перед Господином составлял всю их добродетель. Люцифер, являвший великое пренебрежение ко всему низменному, презирал эти толпы прирученных духов, погрязших в зрелищах и празднествах. Но тем, в которых жил дерзновенный ум, беспокойная душа, тем, которые пылали неукротимой любовью к свободе, он дарил свою дружбу, и те, в свою очередь, отвечали ему обожанием. Толпами покидали они Гору господню и воздавали Серафиму почести, которые тот, другой, требовал для себя одного.

Я занимал место среди Властей, и имя мое Алациил было небесславно. Чтобы насытить свой ум, вечно волнуемый ненасытной жаждой познания и разумения, я наблюдал природу вещей, изучал свойства камней, воздуха и воды, старался постигнуть законы, управляющие как грубой, так и тонкой материей, и после долгих размышлений я понял, что вселенная возникла совсем не так, как старался нас в этом убедить ее лжесоздатель; я постиг, что все сущее существует само собой, а не по прихоти Иагве, что мир сам создает себя и что дух сам в себе бог. С тех пор я стал презирать Иагве за его обман и возненавидел его за враждебность ко всему, что я считал благим и желанным: к свободе, к пытливости ума, сомнению. Эти чувства приблизили меня к Серафиму. Я восхищался им, я полюбил его; я пребывал в его свете. Когда, наконец, стало ясно, что надо выбирать между ним и тем, другим, я стал на сторону Люцифера, проникшись одним лишь стремлением — служить ему, и одним лишь желанием — разделить его участь.

Когда война стала неизбежной, он подготовил ее с неутомимой бдительностью, всеми средствами расчетливого ума. Обратив Престолы и Власти в Халибов и Циклопов, он извлек из гор, окружавших его владения, железо, которое он предпочитал золоту, и выковал оружие в небесных пещерах. Затем собрал на пустынных равнинах севера мириады духов, вооружил их, обучил и подготовил. Хотя затея его держалась втайне, но она так разрослась, что в скором времени о ней донесли противнику. Можно сказать, что тот всегда этого ждал и опасался, почему и преобразил свое жилище в крепость, а своих ангелов — в армию, приняв сам имя Бога Воинств. Он заготовил громы. Более половины детей неба остались ему верны; он видел, как теснятся вокруг него покорные души и терпеливые сердца. Архангел Михаил, который не ведал страха, принял командование над этими послушными полками.

Как только Люцифер увидел, что его войско не может больше усилиться ни в численности, ни в подготовке, он устремил его на врага и, обещав верным ему ангелам богатство и славу, двинулся во главе их к Горе, вершина которой поддерживает престол вселенной. Три дня воспламеняли мы своим полетом эфирные равнины. Над нашими головами развевались черные стяги восстания. Гора господня уже виднелась вдали, розовея в восточной части неба, и наш вождь окидывал взором ее блистающие укрепления. Под сапфировыми стенами расположились вражеские ряды, сверкая золотом и драгоценными камнями, меж тем как мы двигались, одетые бронзой и железом. Их алые и голубые стяги развевались по ветру, и молнии вспыхивали на остриях их копий. Вскоре оба войска разделяло лишь узкое пространство — полоска земли, ровная и пустынная, при виде которой содрогнулись самые неустрашимые, помышляя, что там, в кровавой схватке, будут решаться судьбы.

Ангелы, как вы это знаете, не умирают. Но когда медь, железо, алмазное острие или пылающий меч разрывают их тончайшее тело, они чувствуют боль гораздо более жестокую, чем та, которую способны испытывать люди, так как плоть их более нежна, и, если уничтожен какой-нибудь важный орган, они становятся недвижимы, медленно разлагаются, превращаются в туманности и витают долгие века, ничего не чувствуя, рассеявшись, в холодном эфире. Когда же, наконец, возрождаются дух и оболочка, память о прошлой жизни не возвращается к ним во всей полноте. Таким образом, естественно, что ангелы боятся страданий, и храбрейшие из них приходят в трепет при мысли, что утратят лицезрение света и сладостные воспоминания. Будь это иначе, ангельский род не знал бы ни красоты борьбы, ни славы жертвы, и те, кто боролись в Эмпирее до начала времен за или против Бога Воинств, предавались бы безо всякой чести мнимым битвам, и я не мог бы сказать вам, дети, со справедливой гордостью: «Я был там».

Люцифер дал знак начать сражение и первый бросился вперед. Мы обрушились на врага, думая тотчас же разгромить его и с первого натиска овладеть священной твердыней. Воины ревнивого бога, менее пылкие, чем наши, но не менее стойкие, оставались непоколебимы. Архангел Михаил предводительствовал ими со спокойствием и решительностью благородного сердца. Трижды пытались мы прорвать их ряды, и трижды встречали они наши железные груди пламенными остриями своих копий, способных пронзить самые прочные латы. Миллионами падали тела славных. Наконец наш правый фланг опрокинул левый фланг противника, и Начала, Власти, Могущества, Силы и Престолы показали нам спины; они бежали, ударяя себя собственными пятками, меж тем как ангелы третьего чина, в смятении летая над ними, покрывали их снегом перьев, смешанным с кровавым дождем. Мы преследовали их среди обломков колесниц и груд оружия, ускоряя их быстрое бегство… Вдруг буря криков поражает наш слух; она растет и приближается, полная воплей отчаяния и ликующих кликов: правый фланг противника — гигантские архангелы всевышнего — обрушился на наш левый фланг и сломил его. Нам приходится прекратить преследование беглецов и спешить на помощь расстроенным полкам. Наш князь летит туда и восстанавливает порядок. Но левый фланг противника, разгром которого мы не закончили, не чувствуя более натиска наших стрел и копий, ободрился, повернул назад и снова ударил на нас.

Ночь прервала нерешенную битву. Пока лагерь отдыхал под покровом сумерек, в тишине, которую временами пронизывали стоны раненых, Люцифер готовился к следующему дню. До зари пробудили нас трубы. Наши воины неожиданно обрушиваются на неприятеля в час молитвы, рассеивают и избивают его. Когда уже все пали, или обратились в бегство, архангел Михаил вместе с несколькими соратниками о четырех огненных крылах еще держался против натиска бесчисленного войска. Они отступали, подставляя грудь под наши удары, и лицо Михаила было еще спокойно. Солнце совершило треть своего пути, когда мы начали взбираться на Гору господню. Подъем был крут: с чела струился пот, пламенный свет слепил глаза. Отягощенные железными доспехами, наши пернатые крылья уже не держали нас, но надежда придавала нам другие крылья, поднимавшие нас. Прекрасный Серафим, своей сияющей, все выше и выше возносящейся рукой, указывал нам путь. Весь день карабкались мы на надменную гору, которая вечером оделась в лазурь, розы и опалы. Звездное воинство, появившееся в небосводе, казалось отражением наших доспехов. У нас над головами простиралось бесконечное безмолвие. Мы шли опьяненные надеждой. Внезапно в потемневшем небе засверкали молнии. Загрохотал гром, и с высоты окутанной облаками горы пал небесный огонь. Наши шлемы и латы плавятся в пламени, щиты дробятся под ударами стрел, брошенных незримой рукой. Люцифер и в этом огненном, урагане сохранял свою гордость. Тщетно гром поражал его повторными ударами: он держался стойко и бросал вызов врагу. Наконец молния, потрясши гору, низвергнула нас вперемежку с огромными глыбами сапфиров и рубинов, и мы, без сил, без воли, мы стали падать в течение времени, которого никто не мог бы измерить.

Я очнулся в скорбной тьме. И когда глаза мои привыкли к глубокому мраку, я заметил вокруг себя тысячи боевых товарищей, распростертых на сернистой почве, по которой пробегали свинцовые отсветы… Мои глаза не видели ничего, кроме серных родников, дымящихся кратеров и ядовитых болот; ледяные горы и мглистые моря замыкали горизонт. Медное небо нависло над головой. И ужас этого места был так велик, что мы плакали, сидя на земле, положив локти на колени и подперев кулаками щеки.

Но вскоре, подняв глаза, я увидел Серафима, стоящего передо мной, как башня. Страдание наложило на его прежнее величие мрачную и великолепную красоту.

— Товарищи, — сказал он нам, — возрадуемся и возвеселимся, ибо теперь мы избавились от небесного рабства. Здесь мы свободны, и лучше свобода в аду, чем рабство на небе[2]. Мы не побеждены, ибо у нас осталась воля к победе. Мы сумели поколебать престол ревнивого бога; мы же и сокрушим его. Встаньте, товарищи, будьте смелы душой.

Тотчас же по его приказу мы нагромоздили горы на горы и на высотах их установили машины, которые стали метать пылающие скалы в божественные палаты. Небесное воинство было изумлено, и обитель славы огласилась стонами и криками ужаса. Мы уже собирались вернуться победителями на нашу высокую родину, но Гора господня сверкнула венцом зарниц, и молния, пав на нашу крепость, испепелила ее.

После этого нового поражения Серафим некоторое время размышлял, охватив голову руками. Потом он поднял почерневшее лицо. Теперь он стал Сатаной, более великим, чем Люцифер. Верные ангелы столпились вокруг него.

— Друзья, — сказал он нам, — если мы еще не победили, это значит, что мы недостойны и неспособны победить. Узнаем же, чего нам недостает. Воцариться над природой, господствовать над вселенной, стать богом можно только через знание. Нам нужно овладеть молнией, и этим должны мы заняться немедля. Но не слепое мужество (ибо нельзя было проявить большее мужество, чем проявили мы в тот день!) даст нам божественные стрелы, а наука и мышление. В этом безмолвном месте, куда мы низвергнуты, будем мыслить, будем постигать скрытые причины вещей.

Будем наблюдать природу; будем исследовать ее с могучим рвением и всепобеждающим желанием; постараемся проникнуть в ее бесконечно великое и в ее бесконечно малое. Познаем, когда она бывает бесплодна и когда изобильна; как создает она тепло и холод, радость и страдание, жизнь и смерть; как она сочетает и разделяет стихии, как создает тонкий воздух, которым мы дышим, алмазные и сапфировые скалы, с которых мы были низринуты, и небесный огонь, которым мы опалены, и гордую мысль, которая волнует наш дух. Покрытые глубокими ранами, пострадавшие от пламени и льда, возблагодарим судьбу, которая открыла нам глаза, и возрадуемся нашей участи. Через страданье приобрели мы первое знакомство с природой, оно же побуждает нас познать ее и подчинить себе. Когда она покорится нам, мы станем богами. Но если даже она навеки скроет от нас свои тайны, если мы не овладеем ее оружием и не откроем секрета молнии, мы все же должны радоваться, что познали страдание, ибо оно пробудило в нас новые чувства, более ценные и сладостные, чем те, которые можно испытать в обители вечного блаженства, ибо оно внушило нам любовь и жалость, неведомые небесам.

Эти слова, произнесенные Серафимом, преобразили наши сердца и окрылили нас надеждой. Грудь у нас вздымалась от великой жажды познания и любви.

Тем временем начала рождаться земля. Ее огромный туманный шар с каждым часом сжимался и уплотнялся. Воды, питавшие водоросли, кораллы, ракушки и носившие на себе легкие флотилии моллюсков, больше не покрывали его целиком; они улеглись в своих водоемах, и стали возникать материки, где в теплом иле извивались чудовищные амфибии. Потом горы оделись лесом и различные виды животных стали щипать траву, мох, ягоды с кустарников и желуди с дубов.

Затем пещерами и углублениями скал овладел тот, который научился заостренным камнем поражать диких зверей и хитростью побеждать исконных обитателей лесов, равнин и гор. Человек начал свое владычество в тяжелых условиях. Он был слаб и наг. Редкая шерсть плохо защищала его от холода, а ногти на пальцах были слишком хрупки, чтобы бороться с когтями хищников; но строение его больших пальцев, отделяющихся от остальных, давало ему возможность легко захватывать различные предметы и сообщало ему ловкость, возмещавшую недостаток силы. Не отличаясь существенно от прочих животных, он более других был способен наблюдать и сравнивать. Так как он умел извлекать из своей гортани разнообразные звуки, то ему пришло в голову обозначать различными изменениями голоса все предметы, поражавшие его ум, и этот ряд различных звуков помог ему определять и сообщать свои мысли. Его жалкая участь и его беспокойный дух внушили сочувствие побежденным ангелам, которые узнали в нем дерзновение, подобное их собственному, и зачатки той гордости, которая была причиной их страданий и славы. В большом количестве стеклись они, чтобы жить подле него на юной земле, где их легко носили крылья. Там они принялись оттачивать его ум и укреплять его дух. Они научили его одеваться в шкуры диких зверей и заваливать камнями вход в пещеры, чтобы тигры и медведи не могли туда забраться. Они научили его добывать искру трением палки о сухие листья и сохранять на камнях очага священный огонь. Вдохновленный мудрыми демонами, он осмелился переплывать потоки на разрубленных и выдолбленных стволах; он изобрел колесо, жернов и плуг; соха разодрала землю плодородной раной, и зерно дало тем, кто его толок, божественную пищу. Он лепил посуду из глины и выделывал из кремня различные орудия. Словом, пребывая среди людей, мы их утешали и наставляли. Мы не всегда были видимы для них; но по вечерам, на поворотах дорог, мы являлись им в образах, часто причудливых и странных, иногда же величавых и прелестных, принимая по своему желанию вид водяного или лесного чудовища, почтенного старца, прелестного ребенка, либо женщины с широкими бедрами. Порой случалось нам смеяться над ними в песнях или испытывать их ум какой-нибудь острой шуткой. Некоторые из нас, более неугомонного нрава, любили морочить их жен и детей, но мы всегда были готовы придти на помощь нашим малым братьям.

Благодаря нашим заботам, их ум достаточно развился, чтобы получить способность заблуждаться и ложно понимать соотношение вещей. Полагая, что образ связан с действительностью магическими узами, они покрывали фигурами животных стены своих пещер и вырезывали на кости подобия оленей и мамонтов, дабы овладеть добычей, которая была изображена. Бесконечно медленно протекали века, пока креп их разум. Мы посылали им во сне счастливые мысли, внушая приручать лошадей, холостить быков, учить собак стеречь овечьи стада. Они создали семью, племя. Раз как-то на одно из их бродячих племен напали дикие охотники. Тотчас же молодые мужчины этого племени устроили из повозок ограду, за которой укрыли женщин, детей, стариков, быков, сокровища, и с высоты повозок стали осыпать смертоносными камнями нападающих. Так был основан первый город. Рожденный слабым и обреченный законом Иагве на убийства, человек закалил свое сердце в битвах и воспитал в войне свои высшие доблести. Он освятил своей кровью священную любовь к родине, которой суждено будет, если человек до конца выполнит свое назначение, охватить миролюбиво всю землю. Один из нас, Дедал, изобрел для человека секиру, отвес и парус. Итак, мы сделали существование смертных менее горьким и трудным. Они стали строить на озерах тростниковые деревни, где могли спокойно наслаждаться мыслью, что было неведомо другим обитателям земли, а когда они научились утолять голод без чрезмерных усилий, мы вдунули им в грудь любовь к красоте.

Они стали воздвигать пирамиды, обелиски, башни, гигантские улыбающиеся статуи, прямые и грозные, а также символы деторождения. Научившись узнавать нас, или, по крайней мере, угадывать, люди почувствовали к нам страх и приязнь. Мудрейшие из них в священном трепете следили за нами и размышляли над нашими указаниями. В знак благодарности, народы Греции и Азии посвящали нам камни, деревья, тенистые рощи, приносили нам жертвы, пели гимны; словом, мы были для них богами, и они называли нас Горусом, Изидой, Астартой, Зевсом, Палладой, Кибелой, Деметрой и Триптолемом. Сатане поклонялись они под именем Диониса, Эана, Иакха и Ленея. Он являлся людям во всей силе и красоте, какую только они способны были воспринять. Его глаза были ласковы, как лесные фиалки; губы сверкали рубином раскрывшихся гранат; пушок, более нежный, чем у персика, покрывал ему щеки и подбородок; белокурые волосы, заплетенные в виде диадемы и связанные на затылке свободным узлом, были увиты плющом. Он зачаровывал хищных зверей и, проникая в лесную густую чащу, привлекал к себе все дикие души, всех тех, что лазят по деревьям и смотрят сквозь ветви горящими глазами, все свирепые и боязливые существа, которые питаются горькими ягодами и у которых в груда, покрытой шерстью, бьется первобытное сердце лесных полулюдей; он наделял их благожелательностью и изяществом, и они следовали за ним, опьяненные радостью и красотой. Он насадил виноградную лозу и научил смертных давить гроздья, чтобы выжать из них вино. Великолепный и благотворящий, он обошел весь свет, сопутствуемый многочисленной свитой. Чтобы следовать за ним, я принял облик козлоногого: на лбу у меня прорезались два маленьких рога; нос был приплюснутый, а уши заостренные; два желвака свисали с шеи, как у козы; за спиной изгибался козлиный хвост, а волосатые ноги заканчивались черными раздвоенными копытами, которые мерно ударяли по земле.

Дионис свершал свое победное шествие по свету. Я прошел с ним Лидию, фригийские поля, раскаленные равнины Персии, Мидию, покрытую изморозью, счастливую Аравию и богатую Азию, цветущие города которой омывает море. Он продвигался на колеснице, запряженной львами и рысями, под звуки флейт, кимвалов и тимпанов, изобретенных для его таинств. Вакханки, Фиады и Менады, опоясанные шкурами ланей, потрясали тирсами, увитыми плющом. Он увлекал за собой Сатиров, веселую толпу которых я возглавлял, Силенов, Панов и Кентавров. Под его стопами рождались цветы и плоды, и, ударяя своим тирсом о скалы, он извлекал оттуда прозрачные ключи.

Когда начинался сбор винограда, он прибывал в Грецию; поселяне сбегались навстречу, раскрасившись зеленым или красным соком растений, и, закрыв лица масками из дерева, коры или листьев, они кружились в сладострастных плясках, с глиняными чашами в руках. Их жены, подражая спутницам бога, увенчивали себе головы зеленым плющом и обвязывали гибкие бедра шкурами ланей и козлят. Девушки привязывали к шее гирлянды из фиг, замешивали мучные пироги и носили Фаллус в освященной корзине. И виноградари, измазанные суслом, стоя на повозках и обмениваясь с прохожими шутками и насмешками, создавали начатки трагедии.

Разумеется, не дремля на берегу ручья, но тяжким трудом научил Дионис людей сажать растения и выращивать на них сладкие плоды. И пока он размышлял о том, как из грубых обитателей леса сделать племя друзей лиры, подчиненное справедливым законам, не раз по челу его, горевшему вдохновением, пробегала тень печали и мрачных грез. Но глубокая мудрость и любовь к людям дали ему силы преодолеть все препятствия. О божественные дни! О прекрасная заря жизни! Мы творили вакханалии. Наяды и Ореады присоединялись к нашим играм. Афродита при нашем приближении выходила из пенистых волн и улыбалась нам».