Это произошло через две недели после того, как ангел появился на холостой квартире Мориса. Впервые Жильберта явилась на свидание раньше возлюбленного. Морис был мрачен. Жильберта угрюма.

Природа вновь стала для них печальной и однообразной. Взгляды, которыми они вяло обменивались, постоянно обращались к тому углу между окном и зеркальным шкафом, где некогда возникло бледное обличье Аркадия и где теперь не было ничего, кроме голубого кретона обивки.

Не называя имени (в этом не было надобности), г-жа дез-Обель спросила:

— Ты больше не встречал его?

Медленно, печально Морис покачал головой справа налево и слева направо.

— Можно подумать, что ты о нем жалеешь, — продолжала г-жа дез-Обель. — Признайся все же: он тебя ужасно напугал, и ты был возмущен его бестактностью.

— Это правда, он поступил бестактно, — сказал Морис без всякого злопамятства.

Сидя посреди кровати, полураздетая, опершись подбородком о колени и охватив ноги руками, она посмотрела на любовника с острым любопытством.

— Послушай, Морис, когда ты видишь меня одну, это уже ничего тебе не говорит… Нужен ангел, чтобы тебя вдохновить. Это печально в твои годы…

Морис, казалось, не слышал. Он с серьезным видом спросил:

— Жильберта, ощущаешь ли ты присутствие своего ангела-хранителя?

— Я? Ничуть. Я никогда и не думала о своем ангеле. И все же я верующая. Во-первых, неверующие это все равно, что животные. И потом, без религии нельзя быть порядочным человеком; это невозможно.

— Да, это так и есть, — сказал Морис, устремив взор на лиловые полоски своей пижамы без цветочков. — Когда ангел-хранитель с тобой, о нем даже и не думаешь. А когда его нет, чувствуешь себя одиноким.

— Значит, ты жалеешь об этом…

— Я хочу сказать, что…

— Ну да, ну да, ты о нем жалеешь… Так знай же, мой дорогой, такой ангел-хранитель — не велика потеря. О нет, он недорого стоит, твой Аркадий. В тот знаменитый день, когда ты покупал ему отрепья, он без конца застегивал мне платье, и я очень ясно почувствовала, как его рука… Словом, не слишком доверяй ему.

Морис закурил папиросу и задумался. Они поговорили о шестидневных велосипедных гонках на зимнем велодроме и об авиационной выставке Брюссельского автомобильного клуба, безо всякого, впрочем, увлечения. Тогда они прибегли к любви, как к самому легкому развлечению, и им удалось в достаточной мере забыться, но в тот самый момент, когда ей следовало проявить наибольшее соучастие и сильнее всего выразить ответное чувство, Жильберта, неожиданно привскочив, воскликнула:

— Боже мой! Как глупо было с твоей стороны, Морис, сказать мне, что мой ангел-хранитель меня видит. Ты представить себе не можешь, как эта мысль меня стесняет.

Морис в раздражении довольно грубым образом призвал свою возлюбленную к спокойствию. Но она заявила, что у нее тоже есть принципы, которые не позволяют ей согласиться на любовь вчетвером, с участием ангелов.

Морис стремился вновь увидеться с Аркадием и не думал ни о чем другом. Он горько упрекал себя за то, что, расставаясь с ним, потерял его из виду, и день и ночь измышлял способ его разыскать.

На всякий случай он поместил в отделе частных извещений одной из больших газет следующее объявление:

«Морис — Аркадию.

ВЕРНИТЕСЬ».

Но дни проходили, а Аркадий не возвращался.

Однажды утром, в семь часов, Морис отправился в церковь святого Сульпиция к обедне, которую служил г-н аббат Патуль; затем, когда священник выходил из ризницы, он подошел к нему и попросил уделить ему минутку. Они спустились вместе со ступеней паперти и стали прогуливаться под ясным небом вокруг фонтана Четырех Епископов. Несмотря на смущенную совесть и трудность передать столь необыкновенный случай так, чтобы он не казался невероятным, Морис рассказал, как его ангел-хранитель, явившись ему, сообщил о своем прискорбном решении расстаться с ним, дабы подготовить новое восстание гордых духов. И молодой д’Эпарвье спросил у почтенного священника, каким способом можно было бы вернуть небесного покровителя, отсутствие которого стало ему невыносимым, и вновь обратить ангела к христианской вере. Г-н аббат Патуль с ласковой грустью в голосе ответил, что все это приснилось его дорогому мальчику, что это бред расстроенного воображения, принятый им за действительность, что нельзя и думать, будто добрые ангелы способны восстать.

— Люди полагают, — прибавил он, — что можно безнаказанно вести разгульную и беспорядочную жизнь, это большая ошибка. Злоупотребление наслаждениями подтачивает разум и мутит рассудок. Дьявол овладевает чувствами грешника, чтобы проникнуть в глубь его души. Это он, Морис, ввел вас в обман, весьма грубыми приемами.

Морис, однако, утверждал, что вовсе не был жертвой галлюцинации, что он не грезил, а собственными глазами видел, собственными ушами слышал своего ангела-хранителя. Он продолжал настаивать:

— Господин аббат, одна дама, которая тогда находилась со мной и имени которой называть не стоит, точно так же видела и слышала его. Кроме того она чувствовала пальцы ангела, когда они… когда они блуждали под… Словом, она их чувствовала. Поверьте мне, господин аббат, нет ничего истинного, более реального, более достоверного, чем это явление. Ангел был белокурый, молодой, очень красивый. В сумраке его белая кожа казалась залитой молочным светом. Он говорил нежным и чистым голосом.

Аббат с живостью перебил его:

— Одно уже это, сын мой, доказывает, что вам все привиделось. Все демонологии сходятся на том, что у злых ангелов голос хриплый и скрипучий, как ржавый замок; и даже если им удается придать своему лицу некое подобие красоты, они все же не умеют подражать ясному голосу чистых духов. Факт этот, многократно засвидетельствованный, совершенно достоверен.

— Но, господин аббат, ведь я же его видел; он, совсем голый, уселся в кресло на пару черных чулок. Чего вам еще нужно.

Но и это показание не поколебало аббата Патуля.

— Повторяю вам, дитя мое, нужно отнести за счет печального состояния вашей совести эти зловещие иллюзии, эти грезы глубоко смятенной души. И, мне кажется, я знаю то случайное обстоятельство, которое дало последний толчок вашему колеблющемуся духу. Этой зимой вы в дурном настроении посетили вместе с господином Сарьеттом и вашим дядей Гаэтаном придел Ангелов, который как раз ремонтировался. Как я и говорил тогда, художников надо неустанно призывать к следованию правилам христианского искусства; надо без конца внушать им уважение к священному писанию и его признанным истолкователям. Господин Эжен Делакруа не подчинил свой пылкий гений традиции. Он творил по своему разумению, живопись его в этом приделе, как принято выражаться, отдает серой, а композиции, — неистовые, жуткие, — вместо того, чтобы вызывать в душе мир, созерцательность, покой, повергают ее в своего рода смятение, полное ужаса. Ангелы изображены там с сердитыми лицами; черты их угрюмы и мрачны. Можно подумать, что это — Люцифер и его соратники, замышляющие восстание. Так вот, именно эти изображения, дитя мое, подействовав на ваш дух, без того уже слабый и расшатанный всякого рода распущенностью, внесли в него ту тревогу, которою он одержим сейчас.

Морис стал горячо возражать:

— О нет, господин аббат, нет, нет, не думайте, что меня смутила живопись Эжена Делакруа. Я на нее даже не смотрел. К этому роду искусства я совершенно равнодушен.

— Послушайте, сын мой, верьте мне. В том, что вы рассказали, нет ничего истинного, ничего реального. Ваш ангел-хранитель и не думал вам являться.

— Но, господин аббат, — продолжал Морис, который вполне доверял свидетельству внешних чувств. — Я видел, как он зашнуровывал ботинки даме и натягивал на себя штаны самоубийцы…

И, шагая по асфальту, Морис заверял в правдивости своих слов — небо, землю, всю природу, башни святого Сульпиция, стены большой семинарии, фонтан Четырех Епископов, уличную уборную, стоянку извозчиков, таксомоторов и автобусов, деревья, прохожих, собак, воробьев, цветочницу и ее цветы.

Аббат торопился окончить разговор:

— Все это — заблуждение, обман и наваждение, сын мой. Вы христианин; думайте же, как подобает христианину. Христианин не позволяет пустой видимости вводить себя в соблазн. От соблазнов чудесного его охраняет вера; легковерие он предоставляет вольнодумцам. Нет такого вздора, в котором нельзя было бы их уверить. Но у христианина есть оружие, которое рассеивает дьявольские наваждения, — крестное знамение. Успокойтесь, Морис, вы не потеряли своего ангела-хранителя. Он по-прежнему бдит над вами. От вас зависит, чтобы эта задача не была для него слишком трудной и тяжкой. До свидания, Морис. Погода переменится, так как я чувствую острую боль в большом пальце ноги.

И г-н аббат Патуль удалился с молитвенником подмышкой, прихрамывая с достоинством, которое предвещало в нем будущего епископа.

В тот же день, прислонясь к парапету монмартрской лестницы, Аркадий и Зита созерцали дым и туман, поднимавшиеся над огромным городом.

— Может ли постигнуть разум, — сказал Аркадий, — сколько горя и страданий заключено в большом городе? Мне кажется, что если бы кто-нибудь мог себе представить, то это видение обуяло бы его таким ужасом, что он пал бы, как сраженный молнией.

— И однако, — сказала Зита, — все, что дышит в этой геенне, любит жизнь. В этом есть великая тайна.

— Они несчастны, пока существуют, но перестать существовать — для них ужасно; они не ищут утешения в смерти; не ждут от нее даже отдыха. В своем безумии они боятся самого небытия: они заселили его призраками. А посмотрите на эти фронтоны, колокольни, купола и шпили, пронизывающие туман, и сверкающие кресты на них. Люди поклоняются демиургу, который дал им жизнь хуже смерти и смерть хуже жизни.

Зита долго молчала, задумавшись, и, наконец, сказала:

— Я должна, Аркадий, сделать вам признание. Не жажда более справедливого правосудия или более мудрого закона повергла Итуриила на землю. Честолюбие, склонность к интригам, любовь к богатству и почестям делали для меня невыносимым небесный покой, и я горела желанием смешаться с беспокойным человеческим родом. Я сошла на землю и, силой искусства, неизвестною почти никому другому из ангелов, сумела создать себе тело, которое, меняя по моему желанию возраст и пол, дало мне возможность испытать самые различные и самые удивительные судьбы. Сотни раз занимала я высокие места среди владык на час, королей золота и властителей народов. Я не открою вам, Аркадий, славные имена, которые я носила; знайте только, что я царила в области наук, искусств, власти, богатства и красоты среди всех наций мира. Наконец, несколько лет тому назад, путешествуя по Франции под видом знаменитой иностранки, я блуждала как-то вечером в лесу Монморанси И услышала флейту, которая пела о печали небес. Ее чистый и тоскующий голос истерзал мне душу. Никогда еще не слышала я ничего столь прекрасного. Глаза мои были полны слез, грудь теснили рыдания; я приблизилась и увидела на краю поляны старика, подобного фавну, который играл на деревенской свирели. То был Нектарий. Я бросилась к его ногам, покрыла поцелуями ему руки, божественные уста и убежала…

С того времени, почувствовав всю пустоту людского величия, устав от шумного ничтожества земных дел, стыдясь своей огромной и пустой работы и наметив более возвышенную цель для честолюбия, я подняла взоры к своей высокой родине и дала обет возвратиться туда освободительницей. Я отринула высокое звание, имя, состояние, друзей, толпу льстецов и, превратившись в безвестную 3иту, стала работать в бедности и одиночестве над освобождением небес.

— Я тоже, — сказал Аркадий, — слышал флейту Нектария. Но кто же он, этот старый садовник, извлекающий из грубой деревянной свирели такие трогательные и прекрасные звуки?

— Вы это скоро узнаете, — ответила Зита.