В первую ночь своего воплощения Аркадий отправился ночевать на чердак к ангелу Истару, на узкую и темную улицу Мазарини, прозябающую под сенью старого Института Франции. Истар, поджидавший его, сдвинул к стене разбитые реторты, треснувшие кастрюли, осколки бутылок, обломки горнов, составлявшие обстановку комнаты, и набросал на пол всевозможное тряпье, дабы улечься самому на нем, предоставив гостю складную кровать с соломенным матрасом.
Небесные духи различны по внешности, в зависимости от чинов и степеней, к которым они принадлежат, и от своей собственной природы. Все они прекрасны, но по-разному, и далеко не все радуют взор мягкими округлостями и веселыми ямочками детского тельца, на котором играют перламутровые и розовые отблески. Но все они одарены вечной юностью и той двойственной красотой, которой греческое искусство эпохи упадка запечатлело свои изысканнейшие мраморные статуи и образ которой, завуалированный и нежный, столько раз робко передавала христианская живопись. У некоторых из них подбородки покрыты густой растительностью, а мускулы на теле так крепки, что кажется, будто у них под кожей сплетаются в клубки змеи; у одних вовсе нет крыльев, у других — два крыла, или четыре, или шесть; иные состоят исключительно из соединенных крыльев; многих, и не самых безвестных, можно уподобить великолепным чудовищам в роде мифических кентавров; есть даже такие, которые кажутся живыми колесницами или огненными колесами. Истар, стоявший на высшей ступени небесной иерархии, принадлежал к степени херувимов, или керубов, выше которых — одни только серафимы. Как все духи этого разряда, некогда на небесах он был облечен телом крылатого быка, увенчанным головою бородатого и рогатого человека и снабженным у чресел признаками щедрой плодовитости. Более огромный и более могучий, чем любое земное животное, он покрывал тенью раскрытых крыл шестьдесят архангелов. Таков был Истар у себя на родине: там он сиял мощью и кротостью. Сердце его было бесстрашно, а душа милосердна. Еще недавно он любил своего повелителя, считая его добрым, и служил ему верой и правдой. Но, охраняя порог господина, он беспрестанно думал о каре, постигшей восставших ангелов, и о проклятии Евы. Его мысль была неповоротливой и глубокой. Когда, после долгой чреды веков, он убедился, что Иалдаваоф, породив мир, породил также зло и смерть, он перестал поклоняться и служить ему. Его любовь превратилась в ненависть, а почитание — в презрение. Он крикнул ему в лицо свое проклятие и бежал на землю.
Приняв образ человеческий и размеры сынов Адама, он еще сохранял некоторые черты своей первоначальной природы. Большие глаза на выкате, горбатый нос, толстые губы, обрамленные черными усами, и борода, локонами ниспадающая на грудь, — все это напоминало керубов, которые изображены на скинии Иагве и о которых довольно верное представление дают ниневийские крылатые быки. На земле, как и на небе, он назывался Истаром, и хотя он был лишен всякого тщеславия и свободен от сословных предрассудков, однако, испытывая непреодолимую потребность быть всегда и во всем искренним и правдивым, он заявлял о знатном положении в небесной иерархии, принадлежавшем ему по праву рождения, тем, что переводил на французский язык небесный титул керуба соответственным же титулом, называя себя князем Истаром. Живя среди людей, он воспылал к ним горячей нежностью. В ожидании часа, когда можно будет освободить небеса, он обдумывал спасение обновленного человечества и стремился завершить разрушение этого несовершенного мира, дабы под звуки лир воздвигнуть на его пепле сияющий град любви и радости. Будучи химиком на жалованье у торговца удобрениями, он жил очень скромно, сотрудничал в революционных газетах, выступал на публичных собраниях и однажды был присужден к нескольким месяцам тюремного заключения за антимилитаризм.
Истар сердечно встретил своего брата Аркадия, одобрил его разрыв с партией зла и известил о том, что около пятидесяти сынов неба спустились на землю и образовали неподалеку от Валь-де-Грас целую колонию, проникнутую самым лучшим духом.
— Ангелы прямо дождем сыплются на Париж, — сказал он со смехом. — Что ни день — какой-нибудь сановник из священного дворца падает нам на голову, и скоро у султана облаков в качестве визирей и стражей останутся только голозадые птенчики с его голубятни.
Убаюканный этими добрыми вестями, Аркадий заснул полный радости и надежд.
Он пробудился на рассвете и увидел князя Истара, склонившегося над горнами, ретортами и баллонами. Князь Истар трудился на благо человечества.
Каждое утро, просыпаясь, Аркадий видел, как князь Истар выполнял свое дело нежности и любви: керуб то тихо шептал какие-то химические формулы, скорчившись и охватив голову руками, то, стоя во весь рост, как темный облачный столб, высунув голову, руки и всю верхнюю часть тела за окно, он выставлял на крышу котел со сплавом из боязни обыска, который угрожал ему постоянно. Движимый великой жалостью к страданиям этого мира, куда он был изгнан, и чувствительный, быть может, к шуму, который создавался вокруг его имени, опьяненный собственной добродетелью, он стал апостолом человечества и, пренебрегая задачей, которую поставил себе, когда пал на землю, не помышлял больше об освобождении ангелов. Аркадий, наоборот, думавший только о победоносном возвращении на завоеванное небо, упрекал керуба за то, что тот забыл о родине. Князь Истар с резким и наивным хохотом признавался, что он, пожалуй, не променяет людей на ангелов.
— Если я стараюсь, — говорил он своему небесному брату, — возмутить Францию и Европу, то потому, что близится день торжества социальной революции. Приятно засевать хорошо вспаханную почву. Французы, перешедшие от феодализма к монархии и от монархии к финансовой олигархии, легко перейдут и от финансовой олигархии к анархии.
— Какое заблуждение, — возражал Аркадий, — верить во внезапные и великие перемены социального порядка в Европе. Старое общество еще молодо своею силою и могуществом. Средства защиты, которыми оно располагает, колоссальны. Пролетариат, наоборот, едва намечает свою оборонительную организацию и проявляет в борьбе лишь слабость и нерешительность. У нас, на небесной родине, дело обстоит иначе: под непоколебимой внешностью все прогнило; довольно двинуть плечом, чтобы опрокинуть здание, которое оставалось нетронутым миллиарды веков. Старая администрация, старая армия, старые финансы — все это изъедено червями более, чем русское или персидское самодержавие.
И учтивый Аркадий уговаривал керуба лететь прежде всего на помощь к своим братьям, более несчастным, несмотря на облака, звон кифар и кубки райского вина, чем люди, склонившиеся над скупой землей; ибо люди уже имеют понятие о правде, ангелы же блаженствуют в несправедливости. Он заклинал его освободить Князя Света и его поверженных сотоварищей и восстановить их в былых почестях.
Истар поддавался этим уговорам. Он обещал отдать на служение небесной революции убедительную кротость своих речей и превосходные формулы своих взрывчатых веществ. Он обещал.
— Завтра, — говорил он.
А назавтра он продолжал свою антимилитаристическую пропаганду в Исси-ле-Мулино. Подобно титану Прометею, Истар любил людей.
Аркадий, испытывая все те потребности, которым подчинено племя Адамово, не имел средств для их удовлетворения. Керуб устроил его в типографию на улице Вожирар, где у него был знакомый метранпаж. И Аркадий, благодаря своему небесному уму, быстро научился набирать буквы и в скором времени стал отличным наборщиком.
Целыми днями он простаивал в шумной типографии с верстаткой в левой руке и быстро извлекал из кассы маленькие свинцовый литеры в порядке, предусмотренном оригиналом, прикрепленным к тенаклю, а затем мыл руки под краном и обедал в кабачке, развернув перед собой на мраморном столике газету.
Перестав быть невидимым, он уже не мог проникать в библиотеку д’Эпарвье и утолять из этого неиссякаемого источника свою жгучую жажду знания. По вечерам он ходил читать в библиотеку святой Женевьевы, на холме, славившемся просвещением; но он получил там лишь обыденные книги, засаленные, покрытые нелепыми пометками и с вырванными страницами.
Вид женщин приводил его в волнение, ему вспоминалась г-жа дез-Обель и ее гладкие колени, блестевшие на смятой постели. Хотя он был красив, его не дарили любовью, так как он был беден и носил рабочее платье. Он бывал у Зиты и не без удовольствия прогуливался с ней по воскресным дням по пыльным дорогам, идущим вдоль канав и укреплений, поросших сочной травой. Вдвоем они проходили мимо кабачков, огородов, беседок, излагая и обсуждая самые широкие планы, которые когда-либо строились на земле, и подчас возле ярмарочных балаганов оркестр карусели служил аккомпанементом их словам, которые угрожали небу.
Зита часто повторяла:
— Истар честен, но он — младенец. Он верит в доброту существ и вещей. Он затевает разрушение старого мира и перелагает на самопроизвольную анархию заботу о создании порядка и гармонии. Вы же, Аркадий, вы верите в науку; вы воображаете, будто люди и ангелы способны разуметь, тогда как они могут только чувствовать. Знайте же: вы ничего не добьетесь, обращаясь к их разуму; взывайте лишь к их выгоде и страстям.
Аркадий, Истар, Зита и еще три-четыре ангела-заговорщика встречались иногда на квартирке Теофиля Беле, где Бушотта поила их чаем. Не зная, что это восставшие ангелы, она инстинктивно боялась и ненавидела их вследствие своего христианского воспитания, хотя и достаточно небрежного. Ей нравился только князь Истар; она находила в нем добродушие и природное благородство. Под ним трещал диван, ломались кресла, а для своих заметок ой отрывал уголки от страниц партитур, засовывая их себе в карманы, всегда набитые брошюрами и бутылками. Музыкант с грустью взирал на свою рукопись оперетты «Алина, королева Голконды», ободранную таким образом. Князь имел также обыкновение отдавать на хранение Теофилю Беле разного рода механические приборы и химические вещества, железный лом, начинку для бомб, порошки, жидкости, которые распространяли отвратительный запах. Теофиль Беле осторожно прятал все это в шкаф, где хранились его крылья, и этот склад доставлял ему немалое беспокойство.
Аркадий тяжело страдал от презрения собратьев, оставшихся верными. Когда они встречались с ним в святых своих странствиях, то мимоходом проявляли к нему жестокую ненависть или жалость, еще более жестокую, чем ненависть.
Он посещал возмутившихся ангелов, которых указывал ему князь Истар, и большей частью встречал хороший прием. Но когда он начинал говорить о завоевании неба, они не скрывали неудовольствия и смущения, которые он им причинял. Аркадий замечал, что они не хотят нарушать свои вкусы, занятия и привычки. Ложность их суждений и узость их мышления возмущали его, а соперничество и зависть, которую они проявляли друг к другу, отнимали у него всякую надежду на возможность объединить их в общем деле. Наблюдая, как изгнание уродует характеры и искажает умы, он чувствовал, что бодрость покидает его.
Однажды вечером, когда он признался в своем разочаровании Зите, прекрасная архангельша сказала:
— Пойдемте к Нектарию; Нектарий знает тайну исцелять печаль и усталость.
Она повела его в лес Монморанси и остановилась на пороге белого домика, примыкавшего к опустошенному стужей огороду, где в вечернем сумраке блестели стекла теплиц и треснувшие колокола для дынь.
Нектарий отворил дверь посетителям и, успокоив неистово лающего дога, который охранял сад, провел их в низкую комнату, где топилась изразцовая печь. У выбеленной стены, на сосновой полке, среди луковиц и семян, в полной готовности лежала флейта. На круглом ореховом столе находился горшок из песчаника с табаком, трубка, бутылка вина и стаканы. Садовник предложил гостям плетеные стулья, а сам уселся на скамеечку подле стола.
Это был крепкий старик; густая седая грива покрывала его голову; у него был выпуклый лоб, приплюснутый нос, красное лицо и раздвоенная борода. Огромный дог улегся у ног хозяина, положил на лапы короткую черную морду и закрыл глаза. Садовник налил гостям вина. После того как они выпили и обменялись несколькими словами, Зита сказала Нектарию:
— Я попрошу вас сыграть на флейте. Вы доставите удовольствие моему другу, которого я к вам привела.
Старик тотчас же согласился. Он поднес к губам свирель из буксового дерева, такую грубую, словно она была выточена самим садовником, и начал несколькими необычными музыкальными фразами. Затем полились чудные мелодии, на фоне которых сверкали трели, как сверкают жемчуга и бриллианты на бархате. Оживленная творческим дыханием деревенская свирель звучала, как серебряная флейта. Она не производила слишком резких звуков; тембр ее был всегда ровен и чист. Казалось, что одновременно пели соловей и музы, вся природа и все человечество. И старик высказывал, располагал, развивал свои мысли в музыкальной речи, полной красоты и дерзновения. Он говорил о любви, о боязни, о тщетных распрях, о всепобеждающем смехе, о ясном свете познания, о стрелах разума, поражающих своими золотыми остриями чудищ Невежества и Ненависти. Он говорил о Радости и Страдании — о двух близнецах, склонивших над землей свои головы, и о Желании, творящем миры.
Всю ночь напролет звучала флейта Нектария. Пастушеская звезда уже всходила над побледневшим горизонтом. Зита охватила руками колени; Аркадий подпер лоб рукой и полураскрыл губы; оба слушали, боясь шелохнуться. Жаворонок, проснувшийся на соседнем песчаном поле и привлеченный неслыханными дотоле звуками, стремительно взвился в воздух, застыл там на несколько мгновений и затем камнем упал в сад музыканта. Окрестные воробьи, покинув выбоины старых стен, стаей опустились на закраину окна, откуда летели звуки, привлекавшие их больше, чем зерна овса и ячменя. Сойка, в первый раз вылетевшая из леса, сложила сапфировые крылья на оголенном вишневом дереве в саду. Перед отдушиной большая черная крыса, с которой струилась сальная вода сточных канав, присев на задние лапы, поднимала в изумлении коротенькие передние лапы с растопыренными пальцами. Подле нее поместилась полевая мышь, жительница огорода. Спустившись с крыши, домашний кот, унаследовавший от своих диких предков серый мех, гибкий хвост, могучие лапы, храбрость и гордость, толкнул мордочкой полураскрытую дверь, неслышно приблизился к флейтисту и, важно усевшись, насторожил изодранные в ночных драках уши. Белая кошка бакалейщика последовала за ним, потянула в себя звенящий воздух, потом, изогнув дугой спину и зажмурив голубые глаза, стала в восхищении слушать. Мыши, прибежав из подполья, толпой окружили их и, не боясь ни когтей, ни зубов, застыв в наслаждении, сложили на груди розовые лапки. Зачарованные пауки, забыв о паутинах, трепеща лапками, массой собрались на потолке. Маленькая серая ящерица, скользнув на порог, замерла; а на чердаке летучая мышь, зацепившаяся когтем и повисшая вниз головой, теперь, наполовину пробужденная от зимней спячки, тихо покачивалась в такт неслыханной флейте.