Продолжая беседовать, оба ангела достигли бульвара Рошешуар. При виде пивной, которая сквозь туман бросала на улицу полосы золотистого света, Теофиль вдруг вспомнил архангела Итуриила, который в облике красивой и бедной женщины жил в плохонькой меблированной комнате на Монмартре и каждый вечер приходил сюда в пивную читать газеты. Музыкант встречал эту женщину довольно часто. Ее звали Зитой. Он никогда не интересовался политическими взглядами архангельши. Но ее считали русской нигилисткой, а он предполагал, что она, подобно Аркадию, атеистка и революционерка. Ему приходилось слышать о ней странные вещи; говорили, что она андрогин, что активное и пассивное начала находятся у нее в устойчивом равновесии, и она является существом совершенным, которое в самом себе находит постоянное и полное удовлетворение, но несчастным в своем счастьи неведения желаний.

— Однако, — добавил Теофиль, — я в этом сильно сомневаюсь. Я считаю, что она женщина и подвластна любви, как и все, что дышит во вселенной. К тому же как-то раз ее застали, когда она подавала любовные знаки одному здоровенному крестьянину.

Он предложил товарищу познакомить его с нею.

Оба ангела застали ее в одиночестве, за чтением. При их приближении, она подняла большие глаза, в расплавленном золоте которых сверкали искры. Суровая складка ее бровей напоминала складку на лбу Аполлона Пифийского; нос у нее был прямой, совершенной формы; сжатые губы придавали всему лицу выражение высокомерия. Под черной шляпой, к которой были небрежно прикреплены ощипанные остатки большой хищной птицы, вились темно-рыжие волосы с огненным отливом; темная, развевающаяся одежда не имела определенных очертаний. Она подпирала подбородок маленькой ручкой с запущенными ногтями.

Аркадий, который еще раньше слышал об этом могучем архангеле, выразил ему глубокое уважение и полнейшее доверие и тут же рассказал о своих успехах на пути к познанию и свободе, о своих бдениях в библиотеке д’Эпарвье, о своих философических чтениях, об изучении природы, о работах над экзегетикой, о своем гневе и презрении, когда он понял обман демиурга, о своем добровольном изгнании в мир людей и о плане поднять восстание на небесах. Готовый дерзнуть на все против жестокого повелителя, к которому он питал неутолимую ненависть, он выразил глубочайшую радость, что встретил в Итурииле духа, способного дать ему совет и поддержать его великое предприятие.

— Видно, что вы еще не старый бунтовщик, — с улыбкой сказала ему Зита.

Впрочем, она не сомневалась ни в его искренности, ни в силе решимости, о которой он заявлял, и приветствовала дерзость его мысли.

— Этого-то больше всего и недостает нашему народу, — заметила она. — Он совсем не думает.

И почти тотчас же прибавила:

— Но как может обостриться мысль в стране, где климат мягкий и жизнь легкая? Даже здесь, где нужда встряхивает ум, крайне редко встречается мыслящее существо.

— Однако, — возразил ангел-хранитель Мориса, — люди создали науку. Необходимо, чтобы она проникла в небо. Когда ангелы постигнут основы физики, химии, астрономии, физиологии, когда изучение материи покажет им вселенную в атоме и атом в мириадах солнц, когда они увидят себя потерянными между этими двумя бесконечностями, когда они взвесят, измерят светила, исследуют их субстанцию, исчислят их орбиты, — тогда они поймут, что эти чудовища повинуются силам, которых никакой дух не мог предопределить, или же что у каждого из них есть свой местный гений, свой туземным бог; и им станет ясно, что боги Альдебарана, Бетельгейзе и Сириуса более велики, чем Иалдаваоф. Когда затем они бросят более глубокий взгляд на тот мирок, к которому они привязаны, и, пробив земную кору, будут наблюдать медленную эволюцию растительного и животного мира, а также грубого первобытного человека, который, ютясь в пещерах и свайных постройках, не знал иного бога, кроме самого себя; когда они обнаружат, как, связанные узами общего родства с растениями, животными, людьми, они последовательно облачились во все формы органической жизни, начиная с самых простых и грубых, чтобы стать впоследствии прекраснейшими из детей Солнца, — они поймут, что Иалдаваоф, безвестный дух этого мирка, затерянного в пространстве, обманывает их, уверяя, будто он извлек их из небытия своим словом, и что он лжет, называя себя бесконечным, вечным и всемогущим, ибо он не только не создавал миры, а даже не знает ни их числа, ни их законов; они заметят, что он подобен любому из них, станут презирать его и, стряхнув с себя его тиранию, сбросят его в геенну, куда он вверг тех, кто был лучше него.

— Ах, если бы это было так! — сказала Зита, дымя папиросой. — Однако знания, на которые вы рассчитываете, чтобы освободить небеса, не уничтожили религиозного чувства на земле. В странах, где возникли, где преподаются физика, химия, астрономия, геология, которые, по-вашему, могут освободить мир, христианство сохранило почти всю свою власть. Если положительные знания имеют столь слабое влияние на верования людей, то едва ли они будут способны оказать большее влияние на воззрения ангелов; пропаганда путем знания — средство самое ненадежное.

Аркадий воскликнул:

— Как! Вы отрицаете, что наука нанесла церкви смертельные удары? Возможно ли это? Церковь судит об этом иначе. Она боится науки, которую вы считаете бессильной, ибо она изгоняет эту науку. Она осуждает ее проявления, начиная от диалогов Галилея и кончая тощими учебниками господина Олара. И не без основания. Некогда, объединяя все, что только было великого в человеческой мысли, церковь управляла телами так же, как и душами, и насаждала огнем и железом единство повиновения. В настоящее время от ее власти осталась только тень, и избранные умы от нее отвернулись. Вот состояние, в которое привела ее наука.

— Возможно, — ответила прекрасная архангельша. — Но как медленно все это делалось, с какими перерывами, ценою скольких усилий и жертв!

Зита не окончательно отрицала научную пропаганду; однако она не ждала от нее быстрых и верных результатов. По ее мнению, надо было не просвещать ангелов, а освободить их. Она утверждала, что оказать могущественное воздействие на любое существо можно, лишь возбудив его страсти и доказав, что это ему выгодно.

— Убедить ангелов в том, что они покроют себя славой, низвергнув тирана, и будут счастливы, когда станут свободными, — вот самый верный способ действия. С своей стороны, я делаю для этого все, что в моей власти. Разумеется, это не легко, так как царство небесное — военная автократия и там не существует общественного мнения. Несмотря на это, я не отчаиваюсь в возможности создать там некоторое идейное движение. Не хвалясь, могу сказать, что никто лучше меня не знает различных классов ангельского общества.

Зита, отбросив папиросу, с минуту подумала; затем, под стук шаров из слоновой кости, которые сталкивались на биллиарде, под звон стаканов, под отрывистые голоса игроков, выкрикивающих свои очки, и монотонные ответы официантов на требования посетителей, архангельша перечислила все население небес.

— На Могущества, Силы и Власти рассчитывать не приходится: они составляют небесную мелкую буржуазию. Мне незачем говорить об этом: вам так же хорошо, как и мне, известны эгоизм, низость и трусость среднего класса. Что же касается высших сановников, министров, генералов, — Престолов, Херувимов и Серафимов, — вы их знаете: они предоставят все своему течению. Одолеем мы — они будут с нами. Ибо, если самодержцев и не легко свергнуть, то, когда это сделано, все их силы обращаются против них же. Было бы недурно обработать армию. Как ни верна она, ее можно разложить умелой анархической пропагандой. Но величайшие и наиболее упорные усилия должны быть направлены на ангелов вашей категории, Аркадий, на ангелов-хранителей, которых столь большое число живет на земле. Они занимают низшие ступени иерархической лестницы, по большей части недовольны своей участью и более или менее проникнуты современными идеями.

Она уже завязала сношения с ангелами-хранителями кварталов Монмартра, Клиньянкура и Филль-дю-Кальвер. Она задумала план создания обширной ассоциации небесных духов на земле в целях завоевания неба.

— Чтобы выполнить эту задачу, — сказала она, — я поселилась во Франции. Не потому, чтобы я имела глупость считать себя более свободной в республике, чем в монархическом обществе. Наоборот, нет страны, где бы менее уважалась личная свобода, чем во Франции. Но народ здесь равнодушен к делам религии; поэтому я нигде не чувствовала бы себя так спокойно.

Она предложила Аркадию работать сообща, и они расстались у порога пивной, когда железный занавес ворча спускался над витриной.

— Прежде всего, — сказала Зита, — вам необходимо познакомиться с садовником Нектарием. Как-нибудь я сведу вас к нему в его деревенский дом.

Теофиль, дремавший в течение их разговора, стал умолять друга зайти к нему выкурить папироску. Он жил совсем близко, на углу небольшой улицы Стейнкерк, спускающейся тут же к бульвару; Аркадий увидит Бушотту; она понравится ему.

Они поднялись на пятый этаж. Бушотта еще не возвращалась. На рояле стояла открытая коробка с сардинками. Красные чулки змеились по креслам.

— Здесь тесновато, но уютно, — сказал Теофиль.

И, взглянув в окно на рыжеватый сумрак, испещренный огнями, добавил:

— Отсюда видно Сакре-Кёр.

Положив руку на плечо Аркадия, он повторил несколько раз:

— Я рад видеть тебя.

Потом он увлек бывшего товарища по райскому блаженству в коридор возле кухни, отставил подсвечник, вынул из кармана ключ, открыл стенной шкаф и, приподняв занавеску, показал два больших белых крыла.

— Видишь, — сказал он, — я сохранил их. Время от времени, когда я один, я прихожу поглядеть на них, и мне становится легче.

И он вытер покрасневшие глаза.

После нескольких минут прочувствованного молчания, приблизив свечку к длинным перьям, с которых местами сошел пушок, он прошептал:

— Их ест моль.

— Надо посыпать перцем, — сказал Аркадий.

— Я посыпал, — ответил со вздохом ангел-музыкант. — Я сыпал и перец, и камфару, и соль. Ничто не помогает.