Ангел направился по улицам, тонущим в рыжеватом тумане, прорезанном полосами желтого и белого света, в котором клубился пар от лошадиного дыхания и стремительно проносились фары автомобилей; смешавшись с черным, беспрерывно текущим потоком пешеходов, он прошел весь город от севера к югу, до пустынных бульваров левого берега. Неподалеку от старых стен Пор-Рояля небольшой ресторанчик каждый вечер бросает на улицу неясный свет своих запотелых окон. Остановившись здесь, Аркадий вошел в залу, пропитанную теплыми и густыми запахами, приятными беднякам, дрожащим от холода и голода. Бегло оглядевшись кругом, он увидел русских нигилистов, итальянских анархистов, изгнанников, заговорщиков, бунтовщиков всех стран, живописные старческие головы, с которых борода и волосы струились, как потоки и водопады со скал, юные, девственно суровые лица, угрюмые и мрачные взгляды, бледные, невыразимо мягкие глаза, измученные лица и в уголке двух русских женщин, одну — очень красивую, другую — безобразную, но похожих друг на друга одинаковым равнодушием, как к уродству, так и к красоте. Не находя существа, которое он искал, так как в зале не было ни одного ангела, он занял место за свободным мраморным столиком.

Ангелы, когда чувствуют приступы голода, едят так же, как земные животные, и пища, переваренная пищеварительной теплотой, соединяется с их небесной субстанцией. Увидев трех ангелов под дубом маврийским, Авраам предложил им пироги, испеченные Саррой, целого теленка, масла и молока, — и они ели. Лот, приняв у себя в доме двух ангелов, велел испечь пресный хлеб, — и они ели. Аркадию грязный официант подал подошвообразный бифштекс, — и он ел.

И в то же время он думал о сладостном досуге, о покое, о восхитительных занятиях, которые он бросил, о тяжелой задаче, которую взял на себя, о трудах, утомлении, опасностях, которые он уготовил себе, и душа его была печальна, а сердце в смятении.

Когда он уже заканчивал скромную трапезу, молодой человек, с виду бедный и плохо одетый, вошел в зал; окинув глазами столики, он приблизился к ангелу и приветствовал его, назвав Абдиилом, ибо сам он был небесным духом.

— Я знал, Мирар, что ты явишься на мой призыв, — ответил Аркадий, тоже называя небесного брата именем, которое тот некогда носил на небе.

Но там уже позабыли о Мираре, с тех пор как этот архангел перестал служить богу. На земле он звался Теофилем Беле и зарабатывал себе на жизнь, днем давая уроки музыки детям, ночью играя на скрипке в кабачках.

— Так это ты, дорогой Абдиил, — ответил Теофиль, — ну, вот мы и встретились в этом печальном мире!.. Я счастлив, что снова вижу тебя. Однако мне жаль тебя, так как мы ведем здесь тяжелую жизнь.

Но Аркадий возразил:

— Друг, твое изгнание кончится. Я питаю великие замыслы; я хочу поделиться ими с тобой и привлечь тебя к участию.

И ангел-хранитель молодого Мориса, заказав два стакана кофе, поведал товарищу свои мысли и планы; он рассказал, как, пребывая на земле, посвятил себя изысканиям, малопривычным для небесных духов, и углубил свои знания в области богословия, космогонии, мировой системы, теории материи, современных учений о превращении и потере энергии. Изучив природу, он, по его словам, увидел, что она находится в постоянном противоречии с воззрениями господина, которому он служил. Этот жадный до хвалений повелитель, которому он долгое время поклонялся, теперь представлялся ему невежественным, тупым и жестоким тираном. Он отрекся от него, предал его хуле и жаждал вступить с ним в борьбу. Его намерение — вновь поднять восстание ангелов. Он хотел войны и надеялся на победу.

— Но прежде всего необходимо, — прибавил он, — знать наши силы и силы противника.

И он спросил, насколько многочисленны и могущественны враги Иалдаваофа на земле.

Теофиль поднял на собрата удивленный взгляд. Казалось, он не понимал обращенных к нему слов.

— Дорогой соотечественник, — сказал он, — я откликнулся на твое приглашение потому, что оно исходило от старого товарища; но я не знаю, чего ты ждешь от меня, и боюсь, что ничем не сумею тебе помочь. Я не занимаюсь политикой; я не выдаю себя за реформатора. Я не восставший дух, подобно тебе, не вольнодумец, и не революционер. В глубине души я остаюсь верным своему небесному создателю. Я еще поклоняюсь господину, которому больше не служу, и оплакиваю те дни, когда, укрытый крылами, пребывал вместе со множеством других детей света в пламенном кольце, которое образовывали они вокруг его сияющего престола. Любовь, только одна лишь плотская любовь отдалила меня от бога. Я покинул небо ради одной из дочерей человеческих. Она была прекрасна и пела в кафешантанах.

Они встали. Аркадий проводил Теофиля, который жил на другом конце города, на углу бульвара Рошешуар и улицы Стейнкерк. Пока они шли по пустынным улицам, возлюбленный певицы рассказал собрату о своей любви и своих огорчениях.

Его падение, которое произошло два года назад, было внезапным. Принадлежа к восьмой ступени третьего чина, он разносил благодать верующим, еще многочисленным во Франции, особенно среди высших офицеров армии и флота.

— Однажды, летней ночью, — сказал он, — когда я спускался с неба, чтобы раздать утешения, крепость в вере и легкую смерть некоторым благочестивым людям квартала Этуаль, мои глаза, хотя они и привыкли к нетленному свету, были ослеплены огненными цветами, которыми были усеяны Елисейские поля. Высокие канделябры под деревьями, обозначавшие вход в кафе и рестораны, придавали листве драгоценный блеск изумруда. Длинные цепи сияющих жемчужин окружали огороженные пространства под открытым небом, где теснились толпы мужчин и женщин перед веселым оркестром, звуки которого смутно доносились до моих ушей. Ночь была жаркая; крылья у меня стали ослабевать. Я спустился в один из таких садов и уселся невидимо среди слушателей. В этот миг на сцене появилась женщина в коротком платье с блестками. Отсвет рампы и грим на ее лице скрывали все, кроме взгляда и улыбки. У нее было стройное и страстное тело. Она пела и танцевала…

Аркадий, я всегда любил музыку и танцы; но проникновенный голос и завлекающие движения этого создания ввергли меня в непонятное смятение. Я бледнел, я краснел, глаза мои туманились, язык во рту пересох; я не мог двинуться с места.

И Теофиль рассказал, тяжко вздыхая, как, охваченный желанием обладать этой женщиной, он не вернулся на небо, но, приняв образ человека, зажил земной жизнью, ибо написано:

«Тогда сыны божии увидели, что дочери человеческие красивы…»

Падший ангел Теофиль, утративший свою невинность вместе с лицезрением бога, сохранил, по крайней мере, еще душевную простоту. Одетый в лохмотья, украденные с выставки у одного еврея-перекупщика, он отправился к той, которую любил: ее звали Бушоттой, и жила она в квартирке на Монмартре. Он бросился к ее ногам и сказал, что она очаровательна, что она восхитительно поет, что он любит ее безумно, что ради нее он отрекся от семьи, от родины, что он музыкант и что ему нечего есть. Тронутая его молодостью, чистотой, бедностью и любовью, она его накормила, одела и полюбила.

Затем, после долгих и трудных поисков, он нашел уроки сольфеджио и заработал немного денег, которые и принес своей подруге, не оставив себе ничего. С той поры она перестала его любить. Она презирала его за такой ничтожный заработок и дала ему понять равнодушие, скуку и отвращение, которые он внушал ей. Она осыпала его упреками, насмешками и оскорблениями; тем не менее она его не бросала, так как с другими прежде жила еще хуже, привыкла к домашним ссорам, а вне дома вела очень занятую, хлопотливую и трудную жизнь и как артистка, и как женщина. Теофиль любил ее, как в первую ночь, и страдал.

— Она переутомляет себя, — сказал он небесному собрату, — и от этого у нее тяжелый характер; но я уверен, что она меня любит. Я надеюсь, что в скором времени сумею создать для нее лучшие условия.

И он долго рассказывал об оперетке, над которой работал и которую рассчитывал поставить в одном из парижских театров. Один молодой поэт дал ему либретто. Это была история Алины, королевы Голконды, — по сказке XVIII века.

— Я там щедро рассеял мелодии, — сказал Теофиль, — я пишу музыку кровью сердца. Мое сердце — неисчерпаемый источник мелодий. К сожалению, теперь любят ученые композиции, сложное письмо. Меня упрекают в том, что музыка моя слишком текуча, слишком прозрачна, что стиль мой недостаточно колоритен; что в отношении гармонии у меня слишком мало сильных эффектов и резких контрастов. Гармония, гармония!.. Конечно, у нее есть свои достоинства, но она ничего не говорит сердцу. Одна только мелодия восхищает и захватывает, вызывая на губах улыбку и на глазах слезы.

При этих словах он засмеялся и всплакнул втихомолку. Потом продолжал с волнением:

— Во мне целый источник мелодий. Но оркестровка, — вот где собака зарыта! В раю, ты ведь знаешь, Аркадий, из инструментов нам известны только арфа, цитра да водяной орган.

Аркадий слушал его довольно рассеянно. Он думал о планах, которые захватили его душу и переполнили сердце.

— Знаешь ты восставших ангелов? — спросил он товарища. — Что касается меня, то я знаю только одного князя Истара, с которым обменялся письмами и который предложил приютить меня у себя в мансарде, пока я не найду себе жилья в этом городе, где, кажется, квартиры очень дороги.

Но у Теофиля не было знакомства с восставшими ангелами. Когда он встречал падшего духа, который прежде был его товарищем, он пожимал ему руку, так как оставался верным чувству дружбы. Иногда он встречал князя Истара. Но он избегал этих дурных ангелов, которые шокировали его крайностью убеждений и докучали разговорами.

— Так ты не одобряешь моих намерений? — спросил настойчивый Аркадий.

— Друг, я ни одобряю, ни порицаю тебя. Я ничего не понимаю в идеях, которые тебя волнуют. И я не думаю, что артисту полезно заниматься политикой. Достаточно и своего искусства.

Он любил свое ремесло и надеялся когда-нибудь выдвинуться; но театральные нравы претили ему. Он не видел иной возможности поставить пьесу, как взяв одного, двух, а может быть, и трех сотрудников, которые, не работая, подпишут вещь и вместе с ним разделят прибыль. Скоро у Бушотты не будет ангажемента. Когда она обращалась в какой-нибудь театр, директор начинал с того, что спрашивал, какую долю она вложит в дело. По мнению Теофиля, это были печальные нравы.