В Москве, в одном из когда-то тихих арбатских переулков, живет автор только что прочитанной вами статьи, оригинальный русский мыслитель, профессор Алексей Федорович Лосев. Понимаю, что определение – оригинальный мыслитель – звучит сегодня непривычно, да что там, просто может быть принято за своеобразный эпатаж. Что ж, это наша с вами беда, особенности нашей с вами культуры, и к фигуре Алексея Федоровича Лосева они отношения не имеют. Правда, мы сами себя обедняем, но и это, в общем-то, наше дело. Одно лишь волнует – обедняем мы не только себя, но и детей наших.

Кто такой Лосев? Ученый, пронесший через многие десятилетия традиции уникальной (и по обилию талантов, и по глубине постановки проблем) отечественной культуры начало, уже подходящего к концу, века. То, о чем мы читаем в историко-литературных или историко-философских исследованиях, – для него события его собственной творческой и житейской биографии. Для нас, например, Вяч. Иванов – поэт-символист и теоретик литературы, оставивший нам в наследие… и так далее, для Лосева – учитель, или, выражаясь языком университетским, – научный руководитель; Флоренский, Челпанов и многие другие, кого мы вполне свободно наделяем высоким званием мыслитель, – его собеседники. Нет, я не сравниваю, не сопоставляю, – в истории духовных поисков всякие сопоставления по принципу: кто больше, кто величественнее – бессмысленны. Я о другом – о том, что утеряли мы способность и потребность видеть в современнике нашем – личность, призванную сказать миру свое собственное, только ей данное слово. Но что же тогда мы передадим дальше, в будущее, как духовные открытия своего времени?

Предвижу возражения и потому сразу поясню: конечно, профессор Лосев не обделен ни славой, ни признанием его научного авторитета. Книги его становятся библиографической редкостью сразу по выходе в свет (часто не доходя еще до прилавков) – и ведь речь идет не о беллетристике, и даже не о столь любимой в нашей стране популяризаторской литературе – такова была судьба и многотомной «Истории античной эстетики», удостоенной Государственной премии СССР, и «Эстетики Возрождения», и книги по теории мифа «Знак. Символ. Миф» и многих, многих еще; по образному выражению А. Гулыги, ученые практически всех гуманитарных наук спорят о том, кому принадлежит право называть профессора Лосева своих корифеем. Все это так. Но вот его книги и работы 20-х годов, где Лосев наиболее ярко и недвусмысленно высказывает свое мировоззрение, до сих пор еще не переизданы.

Поэтому-то столь важна именно эта публикация, в которой молодой Лосев рассказывает о своих современниках. У этой статьи есть своя очень интересная история. О ней я и расспросил Алексея Федоровича.

– Ну, что тебе говорить об этой моей давнишней работе. Ты же ее читал. Тем более, что напечатали вы ее в сокращении. Я на это согласился, и вот почему: тогда, в восемнадцатом, Запад почти что не знал нашу философию. Писал-то я ее для сборника «Russland», т.е. Россия. Поэтому и цитировал много, чтобы они слушали не только меня, но самих наших русских мыслителей. Теперь же и они, и мы знаем их, хотя и понаслышке, но все же знаем. Вот почему я разрешил цитаты сократить.

– Алексей Федорович, как все же случилось, что Вы нигде до недавних пор об этой статье не говорили?

– Да я о ней просто забыл. Тогда, семьдесят лет назад, я ее написал и отправил (как и через кого, уже не помню). У меня даже и русского текста ее не сохранилось. Потом связь с заграницей прервалась, узнать о судьбе статьи было невозможно. И со временем я о ней забыл. А вот когда немцы издали мою книгу «Диалектика художественной формы», тоже, как ты знаешь, давнюю, я ее издал лет шестьдесят назад, а немцы переиздали пять лет назад – к моему девяностолетию, они и разыскали эту статью, и я узнал, наконец, что она тогда, спустя год, вышла все-таки в Цюрихе в этом самом сборнике. Но по-немецки. Так что сейчас напечатали уже двойной перевод. Я-то писал по-русски, потом она была переведена на немецкий, а теперь ее опять перевели на русский.

– Алексей Федорович, Вы – современник Розанова и Бердяева, Флоренского и Вяч. Иванова. Вас часто называют патриархом отечественной гуманитарной мысли. Почему же мы так мало знаем от Вас о нашей собственной культуре?

– Ну, во-первых, не делай меня старше, чем я есть на самом деле. Я все-таки, если и современник отцу Павлу Флоренскому и Вяч. Иванову, то – младший. В то время, когда они были признанными фигурами, я еще только начинал. Был юнцом, с которым, правда, они и занимались, и беседовали. Что же до моих исследований по русской философии, то дело не за мной, за издателями. Мне удалось всего-то выпустить маленькую книжку о Владимире Сергеевиче Соловьеве, да еще статью о его литературном окружении в журнале «Литературная учеба». Теперь вот эта статья. А у меня ведь есть целая книга о Вл. Соловьеве. Хотите ее прочитать – пусть ее издадут.

– Алексей Федорович, а как Вы представляете себя в традиции русской философии?

– Трудный вопрос. Но отвечу так: для меня абсолютная истина есть свобода. Может быть, в этом проявился русский момент в моем философствовании – ведь идея свободы, пожалуй, центральна для нашей культуры. Конечно, поиски свободы характерны для любого народа и во все времена. Вся человеческая история есть стремление к свободе. Это – жизнь, стремящаяся к свободе, хотя в каждый исторический момент и по-разному. Но у нас в России этот вопрос, вопрос о свободе, был прежде всего и важнее всего остального. А что такое свобода? Это же совпадение того, что есть, с тем, что должно быть. И вот еще одно, что надо знать и понимать: свобода – не только какой-то идеал в неизмеримо отдаленном будущем. Это – жизнь. И даже не только вся жизнь, но и каждое отдельное мгновение человеческой жизни невозможно без ощущения свободы. Часто говорят, я слышу, что главное – труд. Но вот я, всю жизнь трудившийся как ломовая лошадь, хочу сказать: самое главное – это не труд, а свобода в результате труда, то есть всякий труд осмыслен и свободен только тогда, когда он осознается, с одной стороны, как стремление к всеобщечеловеческой свободе, а с другой стороны – как моя собственная, чисто личная потребность. Исповедуя эту мысль, я тружусь всю свою жизнь. Поэтому я и сейчас скажу: давайте трудиться, но не ради самого труда, а ради освобождения самой нашей жизни от всякой ее скованности и ограниченности.