<…> А думы эти натекли – из чтения вчерашней «Диалектики мифа» Лосева, бурно-пламенного его сочинения в год (1929 – 1930) великого перелома станового хребта жизни России, когда удар сокрушительный по ее Земле (коллективизация крестьянства) и его Духу (процесс Промпартии и разгром интеллигенции, оставшейся «старой») был нанесен, а светлейший Лосев, как «мракобес-идеалист», был осужден на десять лет лагерей, а жена его, астроном, – на пять.

Но потрясающий эффект от вчерашнего чтения: вдруг раскупорилась внутренняя жизнь этого академического «олимпийца», каким он уж нам представал в свои поздние годы, отчего и я робел приступать к нему, как бы полированно-гладкому в своей совершенной эрудиции и мудрости, – и страстно-жизненный пафос его излился и пронзил и возжег. <…>

О какое счастье, что сохранил, упас Господь этот сосуд – Алексия Лосева – в некоем подспуде и подвале нашей жутко тра-та-та-кающей истории, в доме на Арбате (хоть и бомба попала туда в войну в ночь с 11 на 12 августа 1941 г., но в Кратове тогда, за городом оказались супруги Лосевы); когда косяками ложились трупами молодые да ранние, этот подслеповатый (в лагере на лесоповале потерял зрение) постепенно вырастал в полубога! Представим, что его б не было, – тогда не протянулась бы до нас живая традиция могучей русской интеллектуальной культуры, которой он – «последний из могикан», и нечем было бы окормляться той нашей первостатейной культурологии, что после войны, на базисе лосевских исследований в античной философии и эстетике, а также трудов по всем отраслям культуры: и по музыке, и по математике, – так пышно развилась (как и питаясь Бахтиным, другим из «последних могикан»…). Лосев, десятки его книг и сотни исследований, – и есть, собственно, храм этой культурологии, а прочее – пристройки и отпрыски.

Это же так важно – живой мудрец, старец и пример! Значит – можно! Значит – не сказка это прежних времен, что бывает боговдохновенный мыслитель, что шествует по облакам, не затрагиваемый суетой и злобой мира сего, питаясь небом и светом, идеями, как реальнейшей жизненной едой. И вот «Аридовы веки» прожил – 95 лет, век целый провел – и совсем иной, нежели тот, что разгуливал на поверхности, на площадях истории. Он именно провел корабль Духа и живой Мысли – собою, как Николай Мирликийский, держа храм на руках. Собор республики Духа, три тысячелетия строившийся (по меньшей мере). <…>

Итак, взгляд на эллинскую античность из духа музыки, изнутри и души, – он, естественно возженный в германстве (Ницше и Вагнер: его «музыкальная драма» уповала продолжать собой традиции трагедии античной, где и текст, и хор, и хорея, и пантомима – как философия наглядная), максимально развит оказался именно русским мыслителем – Лосевым. И в 1927 году вышла его книга «Музыка как предмет логики» в издании автора, а в 1961-м в государственном издательстве «Искусство» (принят уже в истеблишмент советский!) – его книга «Античная музыкальная эстетика».

Но тут еще есть акцент. Интерес и увлечение Элладой на рубеже веков и русскую интеллигенцию захватили. Тут прежде всего Вячеслав Иванов – великолепный знаток и дышавший античностью в пластике стихов своих и в эссеях. Тут и переводы Еврипида Иннокентия Анненского, и Фаддея Зелинского университетская школа. Но тут все – пластика, поэзия, трагедия, ну – Платон, которого переводили и зачитывались уже (его диалогами про Эрос – «Пир» и «Федр»), но понимали более как художника, а не философа, гения диалектики. А она как раз есть музыка в мышлении, в дискурсии (= «пробеге», франц. – мыслию пространств Духа, интеллектуальные ритмы и фигуры выплетая). А этого-то как раз не слышали телесно-пространственно-зрительно ориентированные любители античности. И вот Лосев первый мощно-ритмическим сердцем расслышал и умом понял дионисийство диалектики Платона – то, что даже Ницше не уловил.

<…> Лосев осуществляет синтез мышления, пластики и музыки. Потому-то его тексты – это не просто академически-научные компендиумы для нашего образования в античной культуре, но сами суть творческие, мыслительно-художественно-литературные сочинения, где он в тигле своего духа сплавляет эти пласты и элементы Всеединого, так что они глядятся одно в другое и соузнаются – каждое, как символ каждого из прочих и обо всем сказ.

Но такая мощь вещи – именно в мифе была, есть. Вещь веща: ведьма она, ведунья – ведает тайну как истину. А ты уж, мыслитель и совопросник мира сего, – повопрошай у нее, у вещи, как у ведуньи и пифии, – может что и повыведаешь…

Но на пути к такому Всебытию и Всемышлению много препятствий должен был одолеть наш Геракл Духа. И главные тут два: наука современная и философия, очень развитые, специализированные, соблазны и искушения уму потонуть в ее самовосхитительных играх и пасьянсах категориями, как картами, – и наша грубая и жуткая советская действительность с ее «дионисийством» кровопусканий революционных, военных, лагерных, где страх и трепет гноили сердце даже в мирное время – в ожидании, что вот ночью позвонят – и поволокут в подземелья Лубянки, где с тобой орфические мистерии и разъятия производить начнут. Так что Лосев – как меж Сциллой науки, ее выморочным «аполлоновым» началом разума, перетекшего в рассудочность, – и Харибдой советчины, с ее адским «дионисийством». <…>

Вникаю дальше в Лосева – и все сложнее задача: много возможных линий открывается в толковании его дела и облика. Может, набросаю сразу несколько, а потом связывать-объединять их начну.

Долго и много. «В России надо жить долго – тогда что-нибудь получится», – Корней Чуковский говорил. И вот по пространству России – и время жизни человеку надо пространнее, чем на Западе. И 95 лет жизни Лосева, век почти целый, – дар Божий сему богатырю Духа. Пропорционально простору жил. Медведь белый. И в берлогу на спячку (= перерыв жизнедеятельности) уходил-зарывался. И зарываем был (в ГУЛАГ-берлогу лагеря), но и сам затем в некоем анабиозе замирал, не выходя наружу, напоказ, в печать, по-кутузовски уклоняясь от сражений, отступая, зато сохраняя армию = себя, жизнь и ум творческий. Так что да: в лице Лосева Фило-София России вела именно Отечественную войну с апокалиптическим нашествием грубого материализма и зла, – вела ее русским манером, оттягиваясь в глубь свою бесконечную, бездонную, пересиливая пространством и временем – этих бесенят без году неделя, все ускоряющихся в мельтешении…

<…> Сам уже находясь-обретаясь в совершенности, вознеся себя в тот континуум, что им представлен выше (коли тело движется с бесконечной скоростию, тогда наступает вечность и совершение всего, и устанавливается уровень-мир Платоновых идей), – он занят тем, что все вещи, мысли, идеи, произведения культуры, явления истории, сюжеты жизни и проблемы духа описывает-констатирует «суб специе» совершенства: свой род, в коем они совершенны, напрягаясь умом и воображением и словом, – воспроизвести. И в такой оптике чего ни коснется его ум, на что ни направит взор, все предстает приподнятым, как бы в нимбе, торжественно бытующим, как символ и миф самих себя (а значит, и всего прочего, ибо в поле всесмыслов вещь-идея выносится и толкуется). <…>

И вся творческая жизнь Лосева в культуре – это освоение собственного нам, человеку каждому, дома бытия – как космоса всесмыслов. Прохаживается в нем – как Господь Бог, садовник по Эдему духа и культуры. <…>