Скажи нам тогда, студентам МГПИ начала 50-х, что он крупнейший русский философ, мы наверняка не поверили бы. Как это философ? Разве есть еще философы и какая-то философия, кроме марксистско-ленинской? Лингвист, критик, литературовед – понятно, но философ… Это что-то нереальное, эфемерное, из далекого прошлого. Дело, разумеется, было и в том, что в ту пору все претензии на роль философа-современника ревниво пресекались идеологическим отделом ЦК, полагавшим, что вся философия сосредоточена именно там.

Сейчас, когда опубликованы труды Лосева, прочитаны письма из лагеря и постепенно осознаются масштабы его личности, ах, как соблазнительно написать, что и тогда в 50-х, мы, хотя бы и «смутно», но догадывались об этих масштабах, «интуитивно» их чувствовали. Не было этого и не могло быть. Даже информация Миши Ландора, раскопавшего, что с Лосевым в начале века полемизировал Ленин, задержала наше внимание лишь на время и не обернулась желанием вникнуть в суть полемики.

Мы часто видели его прогуливающимся по фойе в сопровождении дамы значительно моложе его, позже узнали, что это Тахо-Годи – жена, спутница, подвижник. Она приводила его на занятия и уводила после звонка. По толщине стекол очков можно было предположить почти полную слепоту, серый, немного помятый костюм, один и тот же в течение нескольких лет галстук, какие-то странные высокие ботинки, больше смахивающие на боты, – все говорило о забвении быта, отрешенности от него. И еще трость с набалдашником, и академическая шапочка, в ней он на всех фотографиях. Эта шапочка бросалась в глаза, будоражила любопытство, в самом деле необычно, попробуй, представь в ней кого другого, хотя бы декана нашего, проф. Ф.М. Головченко, тоже немолодого – смех, да и только! Потом, много позже, подумалось, что и не академическая она вовсе, эта шапочка, а скорее просто шапочка или тюбетейка, ему было холодно, волосы сошли подчистую, наверно, еще в лагере.

Он преподавал нам латынь. Мы были недовольны: все как-то путано и бессистемно – то вдруг привяжется к какому-нибудь глаголу и проговорит о нем до конца занятия, то замолчит надолго, постукивая пальцами по краешку стола, как бы забыв о нашем существовании, мы уже и переглядываемся – не слинять ли в буфет? В других группах занятия вела доцент Сонкина, хороший методист, там встречались и энтузиасты латыни.

Непонятно! Мутно!.. Интересно, были б довольны ученики музыкальной школы, если бы начала музыки им преподавали Рихтер или Ростропович?

Впрочем, это не мешало нам его беспомощность и добродушие использовать на всю катушку: мы даже и не писали шпаргалок, а просто отбарабанивали по открытому учебнику, благополучно получали свои «пятерки» и «четверки» на экзамене, и латынь отлетела от нас, как отлетают лишние знания, оставив в памяти разве что «Гаудеамус».

– Ребята, айда в буфет, пиво привезли!

Мы неслись по лестнице, чуть не отталкивая его, согбенного, осторожно спускающегося по ступенькам, поддерживаемого Тахо-Годи.

Потом все реже и реже видели мы его странную, как бы извиняющуюся улыбку…

Еще одно воспоминание уже из других лет, аспирантских. Профессор Федор Харитонович Власов, мило улыбаясь и сознавая важность момента, толкуя о высоких материях, бережно ведет под ручку Алексея Федоровича Лосева на заседание ученого совета. Два профессора, со стороны и впрямь – добрая академическая сцена. На самом деле сцена орвелловская.

Федор Харитонович, «Харитоныч», иначе мы его не называли, – невежда и неуч, знавший литературу хуже любого выпускника, не раз и не два сажаемый в лужу Мишей Ландором, позорно спутавший однажды на кафедре название леоновской вещи, впрочем, главное другое. На лице его, хмурилось оно или улыбалось, всегда было написано только одно: госбезопасность. К тому времени мы уже достаточно верно знали об этой стороне его деятельности.

И вот он ведет под ручку его, измученного в Гулаге, главного, может быть, «хранителя древностей» нашей культуры, заботливо усаживает на свободное местечко, не исключено, что между тихим седеньким старичком в больших роговых очках, членом-корреспондентом АН СССР А. Еголиным, изгнанным из цековского рая по срамному «Александровскому делу» и «сосланным» на кафедру русской литературы под крылышко Ф.М. Головченко, и другим старичком, В. Друзиным, бодрым и энергичным, знатоком поэзии, одним из самых ярых гонителей Анны Ахматовой…

О чем думал он, подремывая на совете, когда защищалась кандидатская диссертация по Лебедеву-Кумачу? Или докторские по Демьяну Бедному или Павленко? Отдыхал, расслаблялся от мысли, что не дал Господь пропасть и сгинуть? Нет, скорее всего, его мозг работал, созидал. Лосев, как никто другой, знал цену времени. (И когда конец этой галиматье, этому бреду, домой бы, чтоб записать, ах, что я – продиктовать созданное сегодня.) Сидевшим рядом лжеакадемикам, дутым профессорам, скороспелым кандидатам – им и в мысль не вошло бы, сколько этим «чудаком» задумано, а может, и завершено во время этих «подремываний».

На этом заканчиваются мои краткие заметки. Больше, к стыду моему, вспомнить нечего. Его книги? Но это уже другой разговор.

Прости нас, мудрец, что не замучили тебя вопросами, да и какие же вопросы мы могли тогда задать, чтоб хоть приблизиться к ступенькам твоего Храма?

Прости нас.