<…> Вопреки голосам, что Лосев только последователь, если даже не эпигон Флоренского, мною выше уже было доказано отличие Флоренского и Лосева на примере раскола метафизики всеединства у Флоренского (попытка материального видения идеи) и той лосевской диалектической картины трансцендентности, высказанной в имманентном виде <…>.

Разница между Лосевым и Флоренским не проявляется, наконец, там, где мнимая общность терминологии могла бы выяснить их понятийное различие.

Так, например, Лосев употребляет, как и Флоренский, понятие «этимон». Однако оно не является для Лосева потусторонней идеей слова, как у Флоренского, но только голой абстракцией, с которой начинается история слова. Когда Лосев говорит в «Философии имени»:

«Слово – могучий деятель мысли и жизни»,

то здесь имплицитно выступает отличие Лосева от Флоренского. Для Лосева слово – двигатель мысли и жизни. Он не усматривает в словах действенность как только некую материальную энергию. Когда Лосев именует слово магическим и мифическим, то имеет в виду его социальное воздействие и самопроявление личности. Прежде всего в своей теории языка он выделяет коммуникативную универсальную направленность. Магически-мифической является возможность коммуникации вещей посредством имен.

<…> Из сравнения Флоренского и Лосева следует, что Флоренский, несмотря на внешнюю форму диалога в нескольких его произведениях, продолжает в основном метафизическую традицию философии Вл. Соловьева, между тем как Лосев привязывается к соловьевскому идеалу диалогики в смысле оппозиции и дискуссии различных мнений, хотя эксплицитную форму искусственного разговора он не использует.