<…> Лосевское стремление к высокому синтезу рационального и мистического знания колеблется между рациональной речью и меональной речью дословесной музыки. Лосев постоянно пытается преодолеть те трудности, с которыми столкнулся молодой Ницше в «рождении трагедии из духа музыки» – между дионисийством трагедии с ее укорененностью в музыке и оптимизмом научного знания, введенного Сократом и подавляющего силу музыки. Для обоих философов, Ницше и Лосева, музыка есть выражение чего-то первичного и дорационального. У Ницше это первичные страдания и ужас. У Лосева музыка достигает космического уровня хаотического бытия, не умеющего выразить себя в слове… Подобную же оппозицию можно встретить и в философской деятельности Лосева. В его трудах философский дискурс признает свою неспособность проникнуть в глубины и хаос великой музыкальной сердцевины. Как философ может воспринять не более чем технику в искусстве пианиста, а не страдания самого человечества во всей его целостности и сложности, так и философский инструментарий помогает только при анализе формы и не проникает в глубины ее сущности. Он не может исследовать бесформенное бытие того, что составляет самое ядро музыкального феномена. Вместе с Лосевым находит свое новое выражение надежда Ницше на появление новой трагедийной культуры после падения оптимистической веры в науку. Так и вместе с Соловьевым в лосевской философии никогда не преодолевалось напряжение между ученым размышлением, магически-метафизическим словом и музыкой. Это то самое напряжение в русской религиозной философии, которое столь отличает ее от современной западной философии и делает богаче в ее жанровых и языковых экспериментах.

<…> Лосев был необыкновенно эрудированной личностью как носитель культуры и несомненно один из лучших историков античной философии в XX веке. Он был светочем советской неофициальной философии. Его жизнь свидетельствует о разрушении культуры и вместе с ней своей собственной… И в его прозе мы являемся свидетелями падения и саморазрушения философии перед лицом громадных и враждебных событий, более мощных, чем философия… Философия как общественное явление мысли должна была умереть в сталинской России. <…>