Алексей Федорович Лосев с молодых лет обладал живым чувством, сначала неопределенным, неосознанным, – становления исторического времени, становления самого духа истории. И потом, когда развивалось и зрело его миросознание и когда он достиг золотой зрелости мысли, непрестанно стремился осмыслить и описать именно само становление явлений, становление неопределенного, еще темного. Это предпочитал комментариям установившегося. В постижении целостности бытия ощущал как «счастье и ведение» – синтез (в пределе – «высший синтез»).

Это непреодолимое тяготение к «становлению» и «синтезу», вероятно, доставляло носителю такой пожизненной страсти радость пребывания на самом стержне жизни, возможность реально ощутить себя незаменимой частью становления бытия. Другими словами – принадлежать Логосу, а не расхожему, исчезающему, как дым, смыслованию (позволю себе употребить несловарное слово). Таково стремя жизни Лосева как мыслителя.

Пишу это как читавший Лосева и постигающий его по сей день, как человек, имеющий двадцатилетний опыт общения и бесед с ним и, как мне кажется, принявший от него частицу некоего «священного огня познания».

Еще и не зная сокровенных подробностей лосевского бытия, я интуитивно чувствовал в нем значительно большее, чем выдающуюся ученость и необыкновенную глубину памяти, большее даже, чем молодую свежесть всепроницающего ума, легко разжигающегося в живой беседе. Большее, чем его многотомник истории античной эстетики… Потому одну из первых моих статей о нем я озаглавил – «Подвиг профессора Лосева»[140], выбрав это определение не в обиходном для того времени значении. <…>

Однако и в прежние годы Лосев никогда для меня не был так называемым «советским философом», «советским ученым», пусть даже с прилагательным «крупнейший» (хотя и в начале девяностых его еще так называли: в аннотации книги «Страсть к диалектике», к примеру, он «патриарх советской классической филологии»), хотя, конечно, различные ссылки на «советские» авторитеты в своих поздних трудах ему делать приходилось.

Но сам тип ума у него был не советский и образованность совершенно иная. Его и Академия наук не считала советским: не принимала в свои членские ряды. Но он сам – Академия.

В восемьдесят восьмом году, когда Алексей Федорович умер, я опубликовал в газете «Московский литератор» некролог «Памяти русского философа». Аза Алибековна Тахо-Годи в своей книге «Лосев»[141] замечает, что он так впервые был назвал в советской печати без каких-либо оговорок: русский философ. Имя, соответствующее сути явления. Позже в «Советской культуре» появилась моя статья о нем[142]. Не помню, чтобы кто-либо писал о Лосеве в этом духе.

Но мои убеждения в отношении Лосева были устойчивы и последовательны: я ни разу не погрешил перед ними в печати. Тогда, заканчивая некролог, писал: «Ушел тихо, незаметно, так до конца и не узнанный»…

С тех пор прошло четырнадцать лет. Да ведь и сейчас до конца не узнанный… В России, в Москве, вероятно, в силу исторических причин и сложившегося психо-физического типа социума, всегда ждут чего-то, чуда, что ли… И вот перед взором широкого круга читающей гуманитарной и даже окологуманитарной публики в ранний период эпохи нового социального слома одним из чудес явилось имя Лосева, православного русского философа, пережившего гонения, идеологическую травлю, арест, внутреннюю тюрьму на Лубянке (семнадцать месяцев!), а затем и печально известный Свирлаг на строительстве Беломорско-Балтийского канала. <…>

Алексей Федорович Лосев в постоянно ломавшемся трагическом времени в силу разных причин и обстоятельств – личность выстоявшая. Огромные научные познания в живом движении, опыт религиозно-философской мысли и религиозного переживания, приверженность к православной традиции в христианской вере и пристальное освоение западной философии – соткали особый симфонизм лосевского мышления, ни с чем не сравнимый на советском и теперь на постсоветском пространстве. <…>

Лосев, философ имени (слова), числа, знака, символа, мифа, музыки, не склонен был к максимам, фрагментам, озарениям мимолетности, которые даже при всей прекрасности остаются все-таки мимолетностями. Его вечное стремление строить развитую философскую систему сказывалось во всем и было органично для его обширного наукоемого интеллекта, освоившего на всю глубину сущность культурной истории во взаимосвязях категорий и законов. Притом интеллект, не отягченный этой глубиной, наоборот, она придавала ему еще и некую элевацию, некое парение, в случае его духовности ставящее, что называется, на крыло.

Отметим, что и все новейшие достижения мировой философской мысли периода его молодой зрелости всегда интересовали его: к примеру, он не раз в беседах замечал, что эйдос по-настоящему понял через Гуссерля, и так далее.

Строгий и неукоснительный диалектик, он был так же неотступно строгий логик. То есть прирожденная страсть к диалектике сочеталась в нем с неменьшей страстью к логике, причем формальной логике. Его усердие в этом исследовательском структурировании может быть уподоблено усердию и филигранной работе нейрохирурга.

Пройдя уже многие испытания и оценивая себя как философа, осуществившегося в исследованиях, он не чувствует себя во всей полноте принадлежащим какому-нибудь одному направлению, то есть «ни мистиком, ни голым диалектиком и так далее». И подводит итог: «Я – Лосев».

В каких же координатах находится это «Я – Лосев»? На первой же конференции памяти Алексея Федоровича я высказал вполне взвешенную мысль о том, что, несмотря на насильственную прерванность его раннего творчества и трагическую прерванность в СССР всей русской религиозно-философской традиции, в лице Лосева, самой его личностью – в метафизическом смысле – была осуществлена в нашем отечестве непрерывность религиозно-философского и притом диалектического мышления. <…>

Одновременно с «Философией имени» Лосева в двадцать седьмом году в Германии выходит «Бытие и время» Мартина Хайдеггера, созвучная в своей устремленности к «синтезу» с лосевской. Это была заостренная мысль времени. Обжигающий дыхание, грозный, раскаленный, движущийся край новейшего исторического «становления».

И – парящая над ним интуиция философской мысли, прорицающая еще неоформившееся. Смутно вырисовывались призрачные контуры некоего нового синтеза, кажущиеся обманчиво близкими. Но, как выяснилось, по мере движения к ним они не приближались, а отдалялись, даже зримо, можно сказать, уменьшаясь за увеличивающейся отдаленностью.

Это возбуждало некую нервозную зыбкость в сознании философствующих личностей, погруженных в хаос социо-кризисных ситуаций. Лосев, например, признавался, что, ища смысловой опорности, в начале он буквально разрывался на части, бросаясь то к «интуитивизму» Анри Бергсона, то к «феноменологии» Гуссерля, пока не разглядел и не осознал основополагающей изглубинной традиции.

Надо сказать, что в тот период, да и, пожалуй, на всем протяжении XX века, на его изломах происходило какое-то сближение современного, изощренно новейшего с грозным, темным духом язычества, просветлявшимся в древнегреческом варианте античной философией, родившей диалектику, античными искусствами: скульптурной телесностью, архитектурой и так далее, через гармоничную красоту «абсолютной телесности» и культ геометрии, наметивших путь к гармоничной спасительной и, можно сказать, образовательной красоте.

Такое странное, на первый взгляд, сближение античного и современного в эпоху «бушевания бесов» и страшных, мглистых на полсвета, кровавых бурь, было знакомым. Указывало и на то, что путь к «новому синтезу» в направлении, взятом Лосевым, Хайдеггером и некоторыми другими, наиболее правилен уже даже потому, что наиболее устойчив. <…>

В начале нового века посчастливилось все-таки оживить… давнюю теперь уже идею. В Калифорнии, в небольшом городке Менло Парке (неподалеку от Стенфордского университета) при православном храме Рождества Пресвятой Богородицы, начиная с января 2001 года, вот уже около двух лет проводятся беседы с докладами, сообщениями, диалогами, иногда с показами любительских фильмов.

В беседах принимают участие филологи, философы, историки, богословы, физики-теоретики, биологи, геофизики. Собственно целый спектр живых умов, кровно заинтересованных в явлении «нового синтеза». Прибавлю еще сюда мою беседу с крупным физиком-теоретиком Леонидом Пастуром, работающим сейчас в Париже, во время которой я прояснил для себя некоторые вопросы теоретической физики.

Постоянное участие в наших беседах принимает настоятель нашей церкви о. Валерий (Буланников), имеющий высшее филологическое и духовное образование. Ранее «новые неоплатоновские беседы» благословил проводить его предшественник, священник о. Амвросий (Погодин). Правда, нам не хватает такого мецената, как Козимо Медичи. Но то был XV век!

Чистая философская мысль едва ли найдет себе сейчас крупного покровителя. Но обнадеживают координаты: то, что все это происходит в тишине, на окраине сверхдержавы, в начале третьего тысячелетия. Крупная мысль вызревает в провинции. <…>

2002 г. Old Mill (Старая мельница), Mountain View, Калифорния, США