В результате анализа позиций Шпета и Лосева, прежде всего, стало ясно, что они обращают внимание на систему слова как на «объективное», не «субъективное». Здесь отражается изменение философского течения. Они избрали не кантовский трансцендентальный идеализм, а неоплатоновский идеалистический реализм. Идеалистический символизм относится только к миру явлений в кантовском смысле, а неоплатоновский идеализм извлекает «объективную» идею из предмета.

Конечно, в построениях Шпета и Лосева существует разница. Исходя из критического исследования субъективности, Шпет обнаружил социальность как основу субъективности. Он признал самостоятельную систему смысла до субъекта и предложил построение, предшествующее семиотике и структурализму. Из этого следует, что индивидуальный субъект больше не может быть абсолютным исходным пунктом для понимания мира. А Лосев, наследуя традиционную христианскую мысль, синтезировал разные философские идеи и таким образом построил свою философскую систему. Его теория опиралась на диалектический анализ взаимоотношений между вещами и на своеобразное истолкование феноменологического ноэма-ноэтического построения. Она также объединила онтологический и гносеологический планы.

Хотя между философами существовала определенная разница, нам надо отметить, что оба они поставили вопрос о смысле и значении слова, не только для говорящего человека.

В их построениях мы можем найти:

· у Шпета – «смысл» как «объективную» идею предмета,

· у Лосева – «значение», определяемое соотношением говорящего субъекта и слова.

Таким образом, …они определяют мир как слово, включающее в себя «объективный» смысл; или как имя, одухотворенное идеей предмета. Установление ими «объективной» идеи способствовало пониманию мира не просто как… физического, а как… «осмысленного». Шпет обратился к самой структуре смысла, а Лосев – к структуре общения человека, слова и идеи. Обращая внимание на основную логику их мысли, можно сказать, что такая мысль близка к рассуждениям раннего Виттгенштейна, и она может развертываться в логическое понимание мира. Здесь вполне заметен переход от неокантианского гносеологизма к онтологизму.

Что касается отхода от кантианства, то росток этого был заметен уже в начале века. Немало философов критиковало отвлеченность неокантианства, например, присущее ему «сознание вообще». Чье это сознание? Русские философы того времени также стремились к объективному критерию истины, и для этого, например, ранний Бердяев попытался обосновать тезис о «тождестве мышления и бытия», гарантирующий правильность познания… Здесь нельзя не отметить самоочевидную предпосылку его тезиса: мышление может быть выражено философскими словами, и оно полностью совпадает с бытием. Следовательно, если мы будем считать, что на Западе «лингвистический поворот» произошел от широкого признания того, что мир понимается через слово, и потому должно анализироваться слово как орудие миропонимания, то нельзя забыть о том, что Шпет и Лосев также стояли у истоков современной философии.

К тому же в России под влиянием символизма и имяславия, возрос интерес к слову. Это тоже придало оригинальность русскому философскому построению. <…>

Западная теория языка обращала внимание на дифференциацию смысла в языковой системе и на ее логическое изложение для разрешения вопроса о соотношении слова и дела. В России же попытались понять их соотношение в онтологическом плане. Как мы отметили выше, Шпет считал смысл слова как бы самостоятельным и объективным бытием. Лосев считал слово местом проявления объективной идеи. Оба философа придавали слову онтологический статус, вместе с тем считая, что слово всегда относится к тому, что существует в человеческом мире. То есть слово относится и к идеальному, и к физическому миру. В этом смысле отождествление слова и бытия характеризует русскую философию языка.