[138]

Алексей Лосев родился в незапамятные времена: в 1893 году. Невероятно давно, в 1916 году, он начал свою творческую деятельность. Здесь берет начало река его творчества, несущая свои воды вдоль дороги, по которой шумно марширует XX век. То она мчится, как бы соревнуясь со временем, отмеряемым стремительными шагами столетия; так было в 20-е годы. А в годы 30 и 40-е река эта струится узким, незаметным, скрытым где-то в зарослях ручейком, как бы прячущимся от бесцеремонного взгляда; во второй половине 50-х вырывается на открытое пространство, широко разливается, манит спокойствием, прохладой и чистотой. Потом ускоряет свое течение. Превращается постепенно в стремительный поток, ставший в последнее время едва ли не водопадом.

А сам автор? Великий Старец, незрячий, как Гомер, стоит над водой, вслушиваясь в голоса времени; он старается передать услышанное нам, зрячим, но глухим. И чем более приближается он к 100 годам, тем более слышит и тем более может рассказать. Ведь поток, над которым стоит Старец, безусловно не Река Забвения, а Река Памяти и творчество Лосева – одно из русел этой реки в XX веке. <…>

Изучение направлений интересов Лосева показывает важное свойство всех его работ. Он занят всегда целостными замыслами, которые складываются в еще бóльшие целостности. И всегда, исследуя источники, он начинает с основ. Это мы видели на примере категории языкового знака, символа и мифа, когда Лосев показывал, как возникают эти языковые значения. В этом можно убедиться на любом примере, взять хотя бы «Античную философию истории» (1977), которая de facto является философией времени.

Эти и подобные работы привели к возникновению обширной панорамы античной культуры и ведут в направлении образования некоего философского синтеза европейской культуры от древности до наших дней.

Чувство синтеза будит изумление у каждого читателя работ Лосева, поражает мышление большими целостями, как бы целым миром. Еще большего изумления заслуживает искусство (которое Лосев, как он сам говорит, взял от неоплатонизма) построения картины мира с помощью систематизации и упорядочения с одновременным насыщением ее деталями. Такое соединение дает потрясающие результаты. «История античной эстетики» является самой синтетической «историей» и одновременно самой детальной. Лосев создал образец синтеза, который сохраняет полную память о структуре и многомерности явления.

Но Лосев располагает еще одним необычным искусством: он способен совместить точную систематичность выводов с мышлением образным, художественным. Длинная цепь суждений, чем данный объект не является, а потом чем он является, – аппликация старого неоплатонического метода апофатического и катафатического – переплетается неожиданно с поэтическими картинами, рожденными то ли Платоном, то ли русским символизмом. Величайший писатель не стал бы стыдиться, например, портрета Сократа, который мы обнаружили в «Истории античной эстетики». Подобных настоящих шедевров у Лосева можно найти сколько угодно.

Приступая к рассмотрению «Основ теологии» Прокла, Лосев так характеризует великого неоплатоника:

«Прокл – рассудочность, доведенная до музыки, до пафоса, до экстаза. Это единственный и неповторимый в античности гений рассудочного экстаза».

Нам кажется, что эту характеристику можно с полным правом отнести к самому Лосеву.

<…> Соприкасаясь с теориями Лосева, нельзя обойти стороной вопросы принципиальные. Они возникают сами собой. Дело в том, что мышление Лосева не только выдвигает проблемы, но и предлагает пути их решения. А те открывают перед теорией литературы перспективы необычные, как бы не сегодняшние. Ибо мир Лосева – это сегодня уже недоступный никому мир всей европейской культуры, от древности до современности. Сам же Лосев выступает каким-то посредником, связующим звеном, соединяющим прошлое и современное: «русское Возрождение» рубежа веков и современную мысль.

Теория литературы – первая область знания, которая сделала из этого радикальные выводы. В Москве сформировалась теоретико-литературная школа с неоплатонической ориентацией (С. Аверинцев, М. Гаспаров, А. Михайлов), которая Лосеву во многом обязана. Без его помощи, вдохновения и воздействия она была бы немыслима. Неоплатоническое направление без Лосева в Москве было бы явлением невыразительным, совершенно неосуществимым. Это никак не еще одно «новое направление». Работы, которые там ведутся, отличает небывалый, поистине Лосевский, размах и масштаб. Они могут привести к переориентации всех советских гуманитарных наук, не только теории литературы.

Еще неизвестно, какие плоды даст польское восприятие Лосева. Пока оно ограничивается прагматической поэтикой, кругом теоретиков литературы. И здесь теория литературы оказалась более всего готова к восприятию его мыслей, хотя Лосев, как мы уже знаем, теоретиком литературы не является.

<…> Когда нормой становится «человек, делающий все маленьким», то на его фоне, на фоне данной эпохи трудно не назвать Лосева титаном. Это понимание неизбежно; даже и в уже существующей неисчислимой библиографии предметно имя Лосева неразрывно связывается с титанизмом. Другое дело, что связывается по-разному. Одни авторы бродят вокруг титанизма Лосева, как чем-то встревоженный зверь вокруг водопоя, к которому он боится приблизиться, описывают этот титанизм с разных сторон, никогда не называя его прямо. Другие хотя и называют его, но говорят о титанизме вообще, обходя молчанием титанизм Лосева. И те и другие избегают называть вещи своими именами, хотя и не подвергают сомнению самую сущность «феномена Лосева».

О титанизме Лосева нам приходиться говорить с робостью. Во-первых, потому, что, как можно судить, XX век замечает титанов неохотно, как будто он не верит в их присутствие или даже вообще в их существование, уж во всяком случае не сегодня и не в этих условиях. <…>

Фигура великого Старца с Арбата на фоне XX века будит тревогу за истинный, а не иллюзорный характер нашего столетия. Может быть, век XX титаничен в большей мере, чем сам готов признать? И титаничен в позитивном, а не негативном смысле? Может быть, этот титанизм принесет XX веку более почетное имя, чем имя человекоубийцы после смерти Бога в веке предыдущем? Феномен Лосева пробуждает предчувствия этого, хотя и не подтверждая их окончательно. Мы не знаем, существуют ли еще подобные феномены и можно ли их ожидать. Мы не знаем и отличительных черт титанизма XX столетия. Но уже само наличие подобных предчувствий – факт удивительный, ошеломляющий и – неудобный. Как с ним быть? Как жить с такими предчувствиями?

Проблемы, возникающие в связи с феноменом Лосева, не были бы так масштабны, если бы не приспело время. Наступающее тысячелетие заставляет оглянуться на тысячелетие уходящее, подвести итоги. И при этом мы не можем пройти мимо нашего столетия. Но каким оно было в действительности, что означает, что представляет собой? Ведь все это будет брошено на чашу весов целого тысячелетия.

Чтобы интеллектуально себя подготовить к этому окончательному подведению итогов, вскоре нас ожидающих, надо ближе ознакомиться с монументальными работами Лосева, которые он, подобно жрецу святыни, творил – и продолжает творить – в своем домашнем храме на старом Арбате как раз в течение всего этого последнего века.