Возобновив отношения с Шаламовым, мой отец познакомился с его женой — писательницей Ольгой Сергеевной Неклюдовой (1909–1989) — женщиной со сложным характером и болезненным самолюбием, очень обидчивой и резковатой в суждениях. Как отмечали не только знакомые, но и члены ее семьи, она «или обидится, или сама обидит». Строки Варлама Тихоновича:

были посвящены ей.

Об этом говорил и ее единственный сын: «Она была резким человеком, под горячую руку могла и наговорить, и написать кому угодно и что угодно… А наставительного, учительного тона просто на дух не переносила…. Мама была литературно ревнива. С ее стороны литературное соперничество с Шаламовым было очень сильным» [57, с. 239].

Эта ревность подогревалась тем, что с начала 1960-х годов ее все больше воспринимали как «жену Шаламова». Это ее! Начавшую печататься еще в 1930-е годы, автора романов, повестей, рассказов, члена Союза советских писателей с 1943 года, когда в «Союз» принимали штучно и абы кто проскочить туда не мог.

Ольга Неклюдова состояла в переписке с такими признанными классиками социалистического реализма, как Ф. И. Панфёров, А. А. Фадеев, К. А. Федин, С. П. Щипачёв, Л. А. Кассиль. Положительную рецензию на ее произведения дал сам А. А. Фадеев — тогдашний генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей. Ей писал Джон Стейнбек — знаменитый американский прозаик, лауреат Нобелевской премии по литературе, между прочим.

А чем был известен в то время Варлам Шаламов, сочетавшийся браком с писательницей Ольгой Неклюдовой?! Редкими публикациями стихов да крохотным сборником «Огниво», вышедшем в 1961 году в издательстве «Советский писатель» смехотворным по советским временам тиражом две тысячи экземпляров. Ее повесть «Мой родной дом» была издана в том же году и тем же издательством тиражом ровно в пятьдесят раз больше!

Книгу «Мой родной дом» — «повесть в четырех страницах» — она подарила моему отцу, сопроводив надписью «Якову Давидовичу Гродзенскому с искренним расположением О. Неклюдова. 25 января 1962 г.».

Уже 13 февраля из Рязани было отправлено письмо с откликом на это произведение.

«Высокочтимая Ольга Сергеевна!

Я почти не читаю того, что написано моими знакомыми. Каждый автор всегда богаче своих творений. И мне просто не очень интересно знать, что написал человек, которого я знаю очень хорошо.

У меня на столе лежит книга моего старого приятеля — историка [Б. Ф. Ливчака. — С. Г.] о народных ополчениях России XIX века. Дальше предисловия к ней я не продвинулся. Другой мой товарищ — физиолог [Л. Н. Карлик. — С. Г.] — преподнес мне свою, отнюдь не специальную работу (о том, как разбираться в медицинской литературе и как подбирать ее). И его книгу я так и не дочитал до конца. Уж больно хорошо знакомы мне оба автора.

Кроме этого, моего порока я еще страдаю ужасающей леностью, т. е., пожалуй, только умственной леностью, так как физические работы и всякие незамысловатые обязанности свои я исполняю охотно.

Но Вас я знаю очень мало, и „Мой родной дом“ оказался в привилегированном положении. Однако я очень плохо и мало читаю художественную литературу, а к нашей современной литературе я отношусь настороженно, с опаской и, пожалуй, скептически. Не знаю, следствием чего является все это — то ли сказывается биография, то ли проявляется прозаичность натуры, а быть может, все дело в самой нашей литературе.

Начал как-то я читать „Русский лес“. Добрался до того места, где парень — машинист рассказывает, что он всегда выскакивает из паровоза, чтобы поднести, разумеется, бескорыстно, вещи какого-либо беспомощного провинциала, очутившегося в столице. И вот он тащит с большим трудом тяжелые чемоданы к автобусу. Он очень обижается, когда девушка пытается заплатить своему благодетелю. Вероятно, такие парни и будут при коммунизме. Но теперь это настолько нетипично и неправдоподобно, что и читать противно.

Парень только что с паровозной бригадой приехал в Москву. Позади — целая смена работы. Но его сознательность сильнее усталости, и вместо того, чтобы отправиться на отдых, он высматривает, стоя у паровоза: кому бы помочь, чьи бы вещи поднести. Признаюсь: я застопорился на этих страницах „Русского леса“. Роман так и остался непрочитанным мною.

Героиня „Ивана Ивановича“ Коптяевой опускается в шахту, где-то на Крайнем Севере. Надо думать, что это или Воркута, или Магадан, или Норильск [действие романа „Иван Иванович“ происходит в предвоенные годы в Якутии. — С. Г.]. И здесь, глубоко в недрах земли, она видит таких нежных, ласковых, вежливых и благовоспитанных людей, что вынуждена признать — здесь под землей могут быть люди только такими.

Должен Вам сказать, что я в шахте проработал двенадцать с половиной лет. Видел и знаю, как этот тяжкий труд делает людей грубыми, жесткими. Я уж не говорю о той северной специфике, которая хорошо знакома Варламу и о которой надо было либо умолчать, либо говорить правду, а не писать дамскую околесицу, как это делает Коптяева.

Мы, простые читатели, очень чутко улавливаем фальшивые нотки. Подобных примеров грубой лакировки и безвкусицы я мог бы привести сколько угодно. Но дело это не нужное и пока бесполезное. В какой-то мере все это если и не оправдывает, то объясняет подозрительность и нежелание читать „билектристику“, как писал один из членов Союза писателей.

И очень часто, когда меня спрашивают:

— Читали ли Вы Бабаевского? — мне приходится отвечать:

— Нет, не читал. Но это что-то вроде Мальцева, которого я тоже не читал.

Так, перефразируя Гейне, отделываюсь от вопросов, обращенных ко мне.

Вот почему мне очень приятно сказать, что „Мой родной дом“ О. Неклюдовой я прочел с интересом и удовольствием.

Анатолий Франс очень не любил точку с запятой. Он считал, что это не точка и не запятая. А я вот не люблю, когда слишком часто заключают слова в кавычки. Это своего рода перестраховка. В случае чего всегда можно сказать — слово плохое, неуместное, но ведь я его поставил в кавычках.

Ваш Я. Гродзенский».

Несмотря на доброжелательный тон письма, писательница Ольга Неклюдова, конечно, умела читать между строк, и поняла, что ее творение Яков Давидович оценивает так же, как и перечисленных в письме известных советских писателей. Будучи бесспорно опытным литератором, она прекрасно понимала, что написать только «я прочел с интересом и удовольствием» вместо того, чтобы сделать хотя бы самый поверхностный разбор повести, в которой больше ста страниц, можно и не читая ее вовсе.

При встречах Ольга Сергеевна часто жаловалась Якову Давидовичу на Шаламова и Солженицына, что они ее «за писателя не считают». Солженицын имеет к тому же манеру бесцеремонно приходить рано утром.

Об этом же читаем в воспоминаниях Сергея Неклюдова: «Александр Исаевич бывал, хотя и не очень часто. Придя, он всегда заглядывал к маме, здоровался, присаживался буквально на две минуты, чем страшно ее раздражал, поскольку она видела в этом чистую формальность, тогда как действительно была не против поговорить. Потом уходил к Варламу, они закрывали дверь и беседовали о своем. Приходил он рано утром, часто прямо с вокзала, приехав из Рязани. Это могло быть и в восемь, и в семь утра — в зависимости от расписания электричек. И весь день у него был расписан буквально по часам» [57, с. 228].

Отец передавал слова Ольги Сергеевны так:

«В очередной раз явился Солженицын в восемь утра. Заглянул ко мне, чтобы ради проформы поздороваться, и на несколько часов уединился с Варламом. Когда наконец их беседа закончилась, Варлам с некоторой неловкостью обращается ко мне: „Оля, Александр Исаевич уходит и хочет с тобой попрощаться“. Я сказала, что мне нездоровится. Следующий раз я скажу этому Исаичу: „А пошел бы к такой матери!“».

Рассказывал Яков Давидович это с иронией, но в лицо Ольге Сергеевне высказывался, соблюдая такт: «Солженицын и Шаламов, дескать, писатели одной темы — „лагерной“ с весьма специфической фабулой».

Зная, что Шаламов дает Якову тексты «Колымских рассказов», Неклюдова предложила рукопись своего неопубликованного рассказа «Лабиринт». Яков Давидович рассказ прочитал и послал из Рязани отклик вежливый, но достаточно критический, который в каждой строчке демонстрировал отсутствие интереса к новому произведению писательницы. Я сам многократно убеждался, что в качестве критика мой отец выглядел убедительнее, чем как хвалитель.

В ответ пришло письмо, в котором Ольга Сергеевна, особенно не выбирая выражений, укоряла Якова Давидовича в отсутствии литературного чутья и рекомендовала 60-летнему оппоненту поступить в какое-нибудь учебное заведение, очевидно, чтобы это чутье, наконец, приобрести. Вот, текст этого письма.

«Уважаемый Яков Давидович!

Придет время, когда об эпохе Сталина будут вспоминать, как вспоминают нынче об Иване Грозном и опричниках. Будут вспоминать, как вспоминают крестовые походы, инквизицию и многое другое из жестокой истории человечества. Острота ныне владеющих нами чувств исчезнет.

Книги, отражающие эту эпоху, останутся в веках, но немногие: единственным пропуском в вечность будет их талантливость (точно так же, как и других книг, написанных на любую тему).

Не сомневаюсь, что Солженицын и Шаламов получат этот пропуск.

Вы говорите, что все мною написанное не ново. Да, наверное. Но есть ли в литературе что-нибудь, о чем бы еще не писали? Разве не повторялись многократно темы „Горя от ума“ и „Евгения Онегина“? В „Анне Карениной“ крайне тривиальный сюжет.

„Жизнь“ Мопассана Вы читали сорок лет назад, и теперь еще ее читают. Пожалуй, будут читать и впредь. Ведь это жизнь, она, в сущности, своей мало меняется, и всех волнуют ее традиционные повороты. Вы забыли упомянуть еще пьесу Л. Андреева на эту же тему: „Жизнь человека“. Упомянутый Вами случай с Мандельштамом смысл имеет иной и, кажется, я повторю судьбу героя этого рассказа. Но разве не гениально звучит: „Жил, страдал, любил, терпел, исчез“.

Один мой знакомый говаривал, бывало: „`Войну и мир` следует сократить до размеров чеховского рассказа“. [Предполагаю, что О. С. Неклюдова имела ввиду своего тогдашнего мужа В. Т. Шаламова, который не любил Л. Н. Толстого. — С. Г.]

Помните, о чем писал Тютчев? Разве его произведения (он прожил несколько эпох, был весьма долголетен) отвечают на вопросы сегодняшнего дня? Примерам таким нет числа.

Поверьте, что „вечная тема“ бессмертна, как бессмертна поэзия и талант ее воплощающий. А эпоха проходит, она достояние истории.

Что же касается Вашего безграмотного предложения переделать „Лабиринт“ в роман — об этом даже говорить скучно.

Спросите, что думает по этому поводу Ваш учитель Шаламов. Он Вам разъяснит, что к чему. Мне лень вдаваться в подробности Вашего анализа моего убогого рассказа, в котором всего только 18 стр. Скажу только, что эпитеты: „розовые“, „далекие“, „туманные“ берега — литературный криминал, который преследуется законами поэзии и стилистики.

И вот еще что: читатель, воспитанный на примитивах, не сумеет оценить ни Мандельштама, ни Кафки. Да еще при этом будет утверждать, авторитетно и безапелляционно, что это писатели плохие, так как он их не понимает.

Я, конечно, не претендую на соседство с великими, но наши с Вами разногласия лежат где-то в той же плоскости.

Яков Давидович! Идея! А не поступить ли Вам в литвуз?

О. Неклюдова. 18 июня 1964 года.

P. S. „Лабиринт“ верните».

К совету писательницы мой отец также отнесся с иронией и, насколько помню, к разрыву отношений это не привело. Более того, именно Я. Д. Гродзенскому Ольга Сергеевна предложила быть посаженным отцом на свадьбе ее сына — исполнить роль отца жениха при свадебном обряде.

Отец заметил, что Варлам Тихонович и Ольга Сергеевна были людьми очень разными, в браке сосуществовали с трудом, но были абсолютно единодушны в полном неприятии антисемитизма.

Когда Яков Давидович, по своему обыкновению, стал рассказывать анекдот с антиеврейским душком, то, не дав ему довести рассказ до конца и по привычке первым рассмеяться своей шутке, Ольга Сергеевна, перебила и разразилась гневной отповедью.

Брак О. С. Неклюдовой и В. Т. Шаламова был расторгнут 6 октября 1966 года. После этого Я. Д. Гродзенский поддерживал отношения с обоими бывшими супругами, тем более, они продолжали жить в одном доме, хоть и на разных этажах. «Яков Давидович заходил, когда приезжал из Рязани, — он же жил не в Москве — и в конце концов больше подружился с мамой. Милейший был человек» [57, с. 229].

Когда Ольга Сергеевна узнала о смерти моего отца (я не был с ней знаком и о кончине родителя не сообщал), то она позвонила, долго и искренне очень тепло о нем говорила. Ее последние слова были: «Сережа, я очень любила вашего папу…»