В материалах о Солженицыне иной раз упоминаются люди, которых я хорошо знал, а потому захотелось поделиться о них собственными воспоминаниями.

В этой части мемуаров я пишу о первой жене Солженицына, директоре и нескольких учителях Рязанской школы, в которой учительствовал Исаич, а также о тогдашнем секретаре Рязанского обкома КПСС и его семье, в частности, о младшем сыне, с которым учился в одном классе десять школьных лет.

У читателя этих заметок может сложиться впечатление, что в молодости автор был задирой, постоянно дерзил учителям и вообще имел репутацию трудного подростка. Ничего подобного!

В школьные годы я был редкостным тихоней, патологически застенчивым пай-мальчиком, вообще благоразумным существом, которое всегда делало все правильно, слушался старших, хорошо учился и педагогам своим хлопот не доставлял. Тем не менее за десять лет меня два раза выгоняли из класса, и оба эпизода приведены в этих заметках.

Наталья Алексеевна Решетовская

Английская пословица гласит: «За каждым великим мужчиной стоит великая женщина». Не знаю, насколько верна пословица, вот только женам, стоящим рядом со знаменитыми мужьями, часто не везет.

Сколько гадостей говорилось про жен писателей-классиков: Наталью Николаевну Гончарову — жену А. С. Пушкина, Софью Андреевну Берс — жену Л. Н. Толстого, Ольгу Сократовну Васильеву — жену Н. Г. Чернышевского, Ольгу Леонардовну Книппер — жену А. П. Чехова, Лилю Юрьевну Брик — гражданскую жену В. В. Маяковского.

Много нелицеприятных слов довелось выслушать и Наталье Алексеевне Решетовской — первой жене А. И. Солженицына, с которой он прожил 25 лет.

Со второй женой Александра Исаевича — Наталией Дмитриевной я знаком шапочно. Будучи поначалу стенографисткой и фактически секретарем своего знаменитого мужа, она стала его ближайшей помощницей, разделяла с ним горечь изгнания.

Овдовев, достойно хранит память о нем, оставаясь президентом Фонда Солженицына, редактором-составителем наиболее полного 30-томного собрания сочинений писателя, членом совета фонда «Увековечения памяти жертв политических репрессий». Вся деятельность Н. Д. Солженицыной заслуживает уважения, и я не могу сказать в ее адрес ни одного худого слова.

Но воспоминаниями хочу поделиться о Н. А. Решетовской, которая незаслуженно остается в глубокой тени у солженицыноведов. Роман Александра Солженицына и Натальи Решетовской начался на первом курсе Ростовского университета. Он учился на физмате, она — на химфаке. На втором курсе оба записались в кружок бальных танцев, на четвертом, в 1940-м, поженились и сняли маленькую комнату недалеко от университета, чтобы всего через год разъехаться: он — на фронт, она — в эвакуацию.

Когда Наталья Алексеевна с мамой отправлялись в начале войны в эвакуацию, то взяли с собой все написанное Александром, буквально все рукописи до последнего листочка, хотя вместо этого могли бы захватить больше вещей первой необходимости, например, запас продуктов или теплую одежду.

После того как мужа посадили, единственное, что оставалось Н. А. Решетовской, — свидания. Если был карантин и их запрещали, она шла в Нескучный сад, к которому примыкали стены тюрьмы. В ссылке А. И. Солженицын все время помнил о жене и даже сочинил небольшой цикл стихов, навеянных ее письмами.

Детей у них не было. По поводу своего возможного материнства она замечает в мемуарах: однажды я написала, что хочу родить ребенка. Реакция мужа была неожиданной: «Какие дети! Рано еще, они станут помехой в будущем творчестве».

— Сколько раз он упрекал меня в письмах за обычное желание женщины стать матерью, — вздыхает Наталья Алексеевна. В другом месте ее воспоминаний читаем: «Я была податлива (вероятно, сверх меры!), послушно шла на все ограничения: ведь я любила своего мужа, верила в него, как в значительную, необыкновенную личность, хотела, чтобы все было так, как он считал нужным» [23].

После окончания аспирантуры и защиты кандидатской диссертации Н. А. Решетовская летом 1949 года нашла работу в Рязани, в новом, только что открывшемся сельскохозяйственном институте, где получила должность доцента, а затем и возглавила кафедру химии. В институте она проработала 20 лет и уволилась по собственному желанию в 1969 году, чтобы было больше возможностей оказывать всестороннюю помощь ставшему знаменитым мужу.

То, что преподаватель она была принципиальный, свидетельствует факт, что поставила «неуд» по химии сыну тогдашнего ректора Дмитрию Дубовому, что потребовало определенной смелости. Об этом эпизоде мы вспоминали с Натальей Алексеевной при моем посещении ее в московской квартире.

Я в детстве жил напротив главного корпуса сельхозинститута, Д. Дубовой — по соседству в ведомственном доме вуза. По моим наблюдениям, он отличался самоуверенностью, граничащей с наглостью.

Тем временем в ее жизни появился Всеволод Сергеевич Сомов (1909–1990) — химик, доцент Рязанского медицинского института, вдовец, имевший двух сыновей школьного возраста.

В 1956 году Решетовская получила письмо от Солженицына, в котором он сообщил об освобождении, и с предложением: «Либо ты ко мне возвращаешься и всех бросаешь, либо мы прощаемся навсегда». И Сомов с пасынками не смогли ее удержать. Наталья вернулась к бывшему мужу. В 1957 году они снова поженились, и Александр Исаевич переехал в Рязань.

В СССР в те годы строго наказывали за тунеядство. Достаточно вспомнить процесс над будущим нобелевским лауреатом поэтом Иосифом Бродским, признанным «окололитературным трутнем» и осужденным за «тунеядство и паразитический образ жизни». Анна Ахматова, узнав о суде и приговоре, сказала: «Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял». Чтобы ему не «сделали биографию», Солженицын устроился учителем в школу за минимальную ставку.

Описывая предварительное обсуждение повести А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в редакции «Нового мира», Н. А. Решетовская говорит: «Александр Трифонович расспросил автора о семье, работе, зарплате. 60 рублей произвели эффект! (Александр Исаевич имел в школе минимальную нагрузку, давно считая писательство своим главным делом. Основные расходы по содержанию семьи покрывались моим доцентским заработком)» [21, с. 55].

В тратах Александр Исаевич жену ограничивал. Жил по принципу: надо не много зарабатывать, а мало тратить. Откладывал средства на черный день. В быту был неприхотлив, но его характер портила вечная экономия дней, часов, минут… Когда-то в письме с фронта он просил жену написать на его могиле: «Здесь прилег отдохнуть человек, которому никогда не хватало времени».

Наталья Алексеевна делала все возможное по созданию условий для творческой деятельности мужа. Помогала ему: печатала рукописи, во время сбора материала для «Архипелага ГУЛАГ» переписывалась с бывшими заключенными.

Кроме того, приходилось вести полуподпольный образ жизни, чтобы никто не знал, даже не подозревал о литературных занятиях школьного учителя. Друзей в Рязани практически не было. Даже походы в кино или театр были резко ограничены.

Как преподаватель сельскохозяйственного института, она от своих студентов знала, какие испытания и репрессии перенесли сельские жители при советской власти и, конечно, о голоде 1947 года. Именно Наталья Алексеевна посоветовала мужу написать о заключенном крестьянине.

Она была человеком многих дарований, и если бы имела возможность развивать их, то наверняка достигла бы определенных высот, но посвятила лучшие годы развитию таланта мужа, для которого была одновременно и музой, и литературным секретарем.

Н. А. Решетовская прекрасно играла на рояле. Солженицын даже гордился музыкальными способностями жены. Из ссылки писал ей:

«Приятно сознавать, что ты так занята, что тебе некогда тосковать. Особенно радует меня то, что ты так бурно прогрессируешь в музыке — ведь это чудесно, что за такой короткий промежуток и между делом ты вернула свою музыкальную форму. Значит, у тебя музыкальный талант — настоящий…

Очень хотел бы, чтобы ты выросла в большую пианистку, выступала бы в серьезных концертах — может быть, я когда-нибудь услышал бы тебя по радио? Что твой потолок допускает это — я не сомневаюсь» [23, с. 61].

Письмо оказалась пророческим. 26 апреля 1949 года в Театре Советской Армии проходил съезд профсоюзов, по окончании которого для делегатов силами участников художественной самодеятельности МГУ был подготовлен концерт.

Наталья Решетовская исполнила сложнейший Революционный этюд Шопена. Концерт транслировался по радио, Солженицын слушал его и в тот же вечер откликнулся восторженным письмом.

Во время «тихого житья» в Рязани Солженицын любил, когда жена играла Бетховена, Шуберта, Шопена: музыка помогала писать. В ее воспоминаниях находим описание такого факта: «К ним на дачу приехал Твардовский, чтобы прочитать „В круге первом“. Прослушав „Лунную сонату“ в моем исполнении, Александр Трифонович стал восхищаться: „Надо же, жена — доцент, на рояле прекрасно играет, да еще машину водит!“»

Но это не помешало Александру Исаевичу однажды почувствовать неловкость, когда в гостях у М. Л. Ростроповича Наталья Алексеевна села за рояль. Писатель смущенно опустил голову и, как бы оправдываясь, произнес: «Ну могла бы при тебе и не играть».

Мне тоже кажется, музицировать, к тому же без специальной подготовки, в присутствии великого музыканта — чтобы решиться на такое, нужно побольше смелости, чем поставить заслуженную двойку сыну ректора.

…27 апреля 1970 года супруги отпраздновали 25-летие совместной жизни. «Выпьем за то, чтобы до гроба быть вместе», — произнес Солженицын свой тост. А сам стал все чаще отсылать жену к друзьям на дачу. Говорил, одиночество нужно для творчества.

После выхода «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицын стал популярен не меньше, чем ныне поп-звезды — письма шли пачками. А недостатка в женском внимании у Александра Исаевича не было и раньше. Говорили, что у него случалось много романов на стороне, но женщины ему нужны были якобы для рождающихся сюжетов.

Когда жена упрекала его в любовных связях с другими женщинами, он отвечал: «Пожалуйста, пойми меня. В романе я должен описать многих женщин. Ты ведь не ждешь, что всех своих героинь я найду за обеденным столом» [23, с. 117].

В период, когда травля Солженицына достигла апогея, ему приписывали в том числе и романтические связи с ученицами. Уверен, что это клевета! Но то, что некоторые мои одноклассницы были влюблены в учителя физики и держали при себе его фотографии, — правда.

Разрыв был нелегким — Решетовская пыталась покончить с собой, выпила громадную дозу снотворного (по разным сведениям, то ли 18, то ли 23, то ли 36 таблеток), но врачи ее выходили. Свое выздоровление комментировала с мрачным юмором: «Я оказалась плохим химиком — надо было запивать снотворное горячей водой» [28, с. 644].

Затем долго не давала согласия на развод — бракоразводный процесс растянулся на три года. Сильные переживания выпали и на долю Александра Исаевича, оставившие у него настолько глубокую незаживающую рану, что и, предавшись воспоминаниям на склоне лет, он не находил для первой жены добрых слов: она и холодна, и, мягко говоря, недостаточно внимательна, а то и проявит скаредность. Одним словом, Наташа Решетовская «понимала жизнь в виде цепи удовольствий и разнообразий» [48].

Приведу фрагмент воспоминаний «В годы войны»: «По нумерации писем видно, что я и в эти горячие летние месяцы начал Наташе дифирамбические письма с частотою раз в неделю, а то и чаще, не жалея излияний в любви и поклонения перед ней. А она? Из спокойного тыла, и никуда не двигаясь? („Что-то совсем перестала писать мне. Это уже свинство — не найти времени для письма в тылу“; так и год может пройти, получу письмо — почерка не узнаю». Или «пишешь равнодушные гладкие письма, чтобы только отделаться», только поставишь очередной номер письма. А «мои письма приходят — не удостаиваешь даже словом», «даже не сообщаешь, какие номера пришли, о половине моих писем не знаю, вообще дошли ли они»). Но эта странность не впала мне в голову, не заставила задуматься — так и осталась никогда не объясненной между нами. (Невольно спросишь, «уж так ли бы Наташа терзалась, если б меня тогда убили?)» [48, с. 26, 27]. Очень горькие слова.

Долгожданная встреча с супругой не принесла радости. «Сладость встречи была омрачена открывшимся большим расхождением нашего с Наташей жизненного — фронтового и тылового — опыта за эти годы, взаимное понимание не давалось просто, — как, впрочем, когда-то и в наш медовый месяц» [48, с. 45].

Александру Исаевичу удалось устроить жену в измерительно-вычислительный взвод. Но, оказавшись под началом мужа, Наталья Алексеевна требовала для себя привилегированного положения, часто ставя супруга в неловкое положение. Впрочем, довольно об этом! Вспоминалось это Исаичу, когда сам он был счастлив во втором браке.

Последние годы жизни Наталья Алексеевна жила в Москве. Мы перезванивались, и однажды я навестил ее в квартире на Ленинском проспекте. Была откровенная беседа на разные темы. По поводу жизни с Сомовым:

«Замуж за Сомова я вышла потому, что знала — у меня никогда не будет собственных детей, а у Всеволода росли два чудесных мальчика».

При этом я заметил, что на стене фотографии ее пасынков — детей Сомова. В целом московская квартира Натальи Алексеевны напоминала музей Солженицына, она бережно хранила все документы, связанные с ним, скрупулезно рассортированные по датам.

Говоря о муже, отмечала его феноменальную память.

«Когда мы учились на втором курсе, Саня первый раз взял меня под руку, а спустя двадцать лет точно назвал дату. А в лагере он заучивал свои произведения наизусть, потому что было опасно вести записи. Он их непрерывно про себя повторял».

Я преподнес Наталье Алексеевне журнал «Звезда» за 1994 год, посвященный А. И. Солженицыну, в котором помещены и мои воспоминания [6]. Она попросила меня почитать вслух, но как только при описании моего визита прозвучала фраза «Дверь открывает Н. А. Решетовская», прервала чтение вопросом, в котором читались нотки возмущения:

«Кто такая эта Решетовская?! Может быть, домработница!»

Я начал сбивчиво объяснять, что общеизвестно — Решетовская — жена Александра Исаевича. Выслушав «объяснение», она ясно дала понять, что продолжать читку не стоит.

Во время беседы невозможно было уклониться и от самого тяжелого момента — развода и всего с ним связанного.

«Я не хотела мириться с тем, что меня взяли и выкинули, — сказала Решетовская и продолжала: — Столько лет ему было отдано, столько пережито, и финал — „Я женюсь на другой, а ты будь моей любовницей“. Как можно было на такое пойти? Нет, я не могла отпустить мужа».

Она надеялась, что Саня придет к ней или хотя бы позвонит. Держала для него запасной ключ от квартиры. Вторую жену Александра Исаевича Наталию Дмитриевну в разговоре именовала Светловой.

«Светлова вошла в жизнь нашей семьи любовницей моего мужа. Для меня она таковой остается и останется, пока я жива», — написала она в своих мемуарах [27, с. 64].

«Если муж не хочет, чтобы я жила с ним — буду жить с его душой, со своими воспоминаниями, а значит, все равно с ним», — говорила она. И каждое утро, просыпаясь, видела перед собой лицо Александра Исаевича. После чего задавала ему в мыслях один и тот же вопрос: «Придешь ли ты ко мне на похороны, Санечка?»

Наталья Алексеевна подарила свою только что вышедшую книгу[57], на которой сделала дарственную надпись «Гродзенскому Сергею Яковлевичу (Серёже!), как называл его мой герой, а его — учитель».

Я храню этот подарок писательницы, пианистки, ученой, а главное — жены А. И. Солженицына, навсегда сохранившей ему верность.

^{Книга Н. А. Решетовской с дарственной надписью}

Георгий Георгиевич Матвеев

Директор школы Георгий Георгиевич имел прозвище Жора. Его упрекали в упрямстве, жесткости, излишнем педантизме, но при этом, насколько знаю, никто не усомнился в его порядочности. Поговаривали, что Матвеев может из-за пустяка учинить тебе разнос, но если с тобой приключится беда, всегда готов оказать помощь.

Я пришел «первый раз в первый класс» 1 сентября 1951 года. С этого же учебного года начал работу в качестве директора школы Г. Г. Матвеев. О некоторых этапах его предшествующей биографии можно узнать в одном из выпусков «Рязанского Солженицынского вестника» [25, с. 103, 104].

Биолог по образованию, Г. Г. Матвеев начал педагогическую работу в середине 1930-х годов. На фронт ушел в звании младшего лейтенанта на шестой день войны. Воевал на Украине, Северном Кавказе, в Крыму, Литве и закончил Великую Отечественную под Кенигсбергом в Восточной Пруссии.

Был командиром роты, начальником штаба батальона, заместителем начальником штаба дивизии, закончил войну в звании гвардии подполковника и в должности начальника штаба 32-й гвардейской Таманской стрелковой дивизии.

Награжден орденом Ленина, орденом Красного Знамени, орденом Богдана Хмельницкого, орденом Отечественной войны II степени, орденом Красной Звезды и многими медалями.

После увольнения из армии 1 октября 1946 года четыре с половиной года работал заведующим гороно Рязани, а затем, с 1951 по 1970 год, директорствовал во 2-й средней школе.

Должен заметить, что имея самые престижные боевые награды, Георгий Георгиевич ими не бравировал. В повседневном строгом костюме восседал в президиуме любого торжественного собрания, и я ни разу в жизни не видел его с орденами и медалями.

Считается, что Г. Г. Матвеев послужил А. И. Солженицыну прообразом секретаря горкома И. К. Грачикова — положительного персонажа, написанного на основе истинного случая в Рязани рассказа «Для пользы дела».

Александр Исаевич так характеризует своего героя:

«Иван Капитонович Грачиков не любил военных воспоминаний, а своих — особенно. Потому не любил, что на войне худого черпал мерой, а доброго — ложкой. Потому что каждый день и шаг войны связаны были в его пехотинской памяти со страданиями, жертвами и смертями хороших людей.

Также не любил он, что и на втором десятке лет после войны жужжат военными словами там, где они совсем не надобны»[58].

Как и придуманный Иван Капитонович, реальный Георгий Георгиевич не любил вспоминать о войне, своих фронтовых буднях. Всегда отказывался от воспоминательных выступлений по случаю праздника Победы, 9 Мая или Дня Советской армии, 23 февраля.

Запомнился он тем, что по школьным коридорам ходил медленно с высоко поднятой головой. Выступая на собраниях, говорил подчеркнуто тихо.

Чтобы услышать, что сказал директор, необходимо было соблюдать в актовом зале абсолютную тишину, и ее соблюдали! Завершал он свои краткие речи обычно словами: «Я говорю это не только как директор школы, но и как коммунист».

В этой связи вспомнился открытый урок, прошедший в нашем классе осенью 1958 года. Была представительная комиссия из роно (районного отдела народного образования), присутствовал Г. Г. Матвеев. Вызванный отвечать урок отличник рассказывал что-то про историю открытия радиоактивности, в том числе о научных заслугах незадолго перед этим скончавшегося французского физика Фредерика Жолио-Кюри (фр. Jean Fre'de'ric Joliot-Curie, 1900–1958).

Когда он завершил ответ и готовился получить пятерку, Георгий Георгиевич выступил с комментарием: «Вы не сказали самого главного — Фредерик Жолио-Кюри был коммунистом, видным общественным деятелем, инициатором Стокгольмского воззвания, посвященного запрету атомного оружия. Знаете ли вы, что, оставаясь в Париже в период оккупации, Жолио-Кюри был активным членом Движения Сопротивления, а после окончания войны стал президентом Всемирного совета мира? И ему была присуждена Международная Ленинская премия „За укрепление мира между народами“. Вы должны были сказать, что он был коммунистом».

Автор этих воспоминаний подтверждает, что все сказанное директором школы правильно, только говорилось это в 1958 году, а премия «За укрепление мира между народами» физику с двойной фамилией присудили в 1951 году, когда она еще именовалась «Сталинской».

И ученики, и учителя его не то чтобы боялись, но побаивались. Для Георгия Георгиевича был характерен авторитарный (его иногда называют иерархическим) стиль руководства подчиненными, свойственный армейской структуре с жесткой вертикальной системой управления. По доносящимся до учащихся репликам учителей на заседаниях педагогического совета школы директор нередко оказывался в «подавляющем меньшинстве».

Врезался в память эпизод с отменой им традиционной встречи с бывшими выпускниками. В школе была давняя традиция — в начале февраля проводить вечер бывших школьных друзей.

Вначале директор вручал медали отличникам последнего выпуска. Затем воспоминаниями делились те, кто обучался «в этих родных стенах» когда-то, может быть настолько давно, что нынешние учителя годились им в дети, а то и внуки. Все выглядело очень мило, трогательно.

Завершалось мероприятие товарищеским ужином. Употреблять спиртное в стенах школы было запрещено, но «если уж очень хочется, то чуть-чуть можно…».

И однажды случилось, что двое респектабельных и явно немолодых мужчин, которые всего-то несколько десятилетий назад были закадычными школьными друзьями, многократно превысив допустимое «чуть-чуть», повздорили и устроили форменный мордобой!

Г. Г. Матвеев наблюдал за происходящим с каменным выражением лица и при этом не проронил ни слова. Затем он собрал внеочередной педсовет, который принял решение не проводить в будущем не только «товарищеских ужинов», но и вообще вечеров встречи бывших школьных друзей.

Рассказывали, что все без исключения учителя были против, но директор — гвардии подполковник в отставке принял волевое решение.

В девятом классе он некоторое время преподавал у нас предмет, называвшийся «Основы дарвинизма». Директор, на короткое время ставший просто учителям, все равно оставался администратором — собственно основам уделял немного времени, обсуждая с нами разные аспекты воспитания. К ученикам обращался только по фамилии (никаких «Мань, Вань») и на «вы». И еще требовал, чтобы мы отвечали урок своими словами, не повторяя фразы из учебника.

Довольно скоро из гороно пришло предписание, запрещающее директорам школ вести уроки, и дарвинизм к нам пришел преподавать «нормальный» учитель.

В главе «Исаич» я рассказал о нашей однодневной «забастовке» (День здоровья) и реакции на нее А. И. Солженицына. Никто в школе раздувать инцидент не собирался, но тем не менее старосту класса и комсорга вызывали на педсовет и грозили им всякими карами.

Усмотрев несправедливость (в данном случае староста и комсорг не были инициаторами коллективного пропуска занятий), мы небольшой делегацией от имени класса направились прямиком в кабинет директора, чтобы заявить: если уж надо наказать, то и наказывайте весь класс!

Георгий Георгиевич выслушал и тихим голосом произнес:

«Если в школе происходит что-то недозволенное, наказывают меня. На фронте за неудачу наказывали не всю роту, а только командира».

Неудовлетворенные таким ответом, мы вновь повторили просьбу и услышали уже раздраженное: «Я вам еще раз повторяю…», но затем смягчившись произнес: «Хорошо. Учтем ваше ходатайство».

На выпускных экзаменах директор являлся председателем комиссий. Если отвечающий был не уверен в своих силах, начинал плавать, Георгий Георгиевич оставался безучастным (не вытягивал, но и не топил).

Но когда экзаменовали кого-либо из отличников, то после того, как тот отбарабанит ответы на вопросы билета, директор мог задать каверзный или, во всяком случае, неожиданный вопрос.

Меня на экзамене по химии спросил:

«Скажите, Гродзенский, что такое химия?»

Я немного растерялся, и на ум пришло чье-то высказывание из популярной телепередачи, суть которого в том, что основное отличие между двумя естественными науками в том, что физика изучает элементарные частицы, строение атомов, а химия занимается исследованием процессов «сборки» молекул из атомов.

Но тут же вспомнил определение из школьного учебника: «Химия — наука о веществах, их превращениях и явлениях, которые сопровождают эти превращения». Георгий Георгиевич остался доволен и даже не сделал замечания за то, что цитирую учебник, а не могу ответить на вопрос «своими словами».

Прозорливость его как директора школы ярко проявилась в 1958 году, когда был принят закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР», положивший начало реформе школы, продолжавшейся до середины 1960-х годов.

Реформа предусматривала, что программу двух последних классов учащиеся должны были пройти за три года, поскольку два дня в неделю проводили на производстве. Независимо от того, какой профессии молодой человек собирался посвятить себя, два дня в неделю он должен был проводить у станка. Ради пресловутого «укрепления связи школы с жизнью» будущие врачи, учителя, инженеры, деятели искусства, философы, историки должны были столярничать и слесарничать.

Одним словом, в новой форме возрождался лозунг «Лицом к деревне», впервые выдвинутый большевиками на завершающей стадии НЭПа. Тогда в середине 1920-х годов на призыв партии саркастически откликнулся Владимир Маяковский строками стихотворения «Верлен и Сезан»:

Большинство школьных директоров оказались флюгерами, стремясь угодить высшему начальству, поспешили перейти с десятилетки на одиннадцатилетку. А мудрый Г. Г. Матвеев понимал вредность этой хрущевской реформы и сумел сохранить десятилетку. А вскоре после смещения Н. С. Хрущева в октябре 1964 года и реформу «укрепления связи школы с жизнью» по-тихому свернули.

…К двадцатилетию окончания школы я решил смонтировать коллективный снимок своего класса — «двадцать лет спустя». Обратился к здравствующим учителям. Директор ответил чуть ли не первым, написал, что хорошо помнит меня и прислал фотографию.

«Георгий Георгиевич был достойный человек», — такую краткую характеристику дает А. И. Солженицын Г. Г. Матвееву. Мне только остается согласиться с ней.

Леонид Алексеевич Савостьянов

А. И. Солженицын, касаясь устройства в школу, заметил, что очень хотел преподавать математику, но в школе работал учитель, боявшийся конкуренции, который уговорил директора предложить новому педагогу вести физику и астрономию.

Александр Исаевич имел в виду Леонида Алексеевича Савостьянова — моего учителя математики в старших классах.

Из интернета узнаем, что Савостьяновы — несколько рязанских дворянских родов. Один из них происходит от Замятни и Богдана Игнатьевичей Савостьяновых, владевших в конце XVI века поместьем в деревне Пронинская (Кулаково) Рязанского уезда. Позднее потомки Замятни Савостьянова обосновались в селе Старое Киркино Михайловского уезда.

К 13-му колену этого рода и принадлежит родившийся в 1920 году в этом селе Леонид Савостьянов. Прожив почти всю жизнь в Рязани, Леонид Алексеевич использовал простонародную манеру говорить, например, «у мене», «у тебе» и т. п.

Его биография легко излагается в нескольких строках. В 1928 году поступил и в 1938-м окончил 2-ю школу (в то время 1-ю мужскую). В том же году поступил на физико-математический факультет местного пединститута. Получив диплом учителя математики в 1944 году, устроился в свою родную школу, в которой и проработал до середины 1970-х годов, когда тяжелая болезнь вынудила досрочно уйти на пенсию.

Леонид Алексеевич был завучем, случилось так, что однажды он выгнал из школы старшеклассника, пришедшего на школьный вечер в состоянии опьянения. Состоявшийся затем педсовет решил исключить хулигана (помнится, по фамилии Третьяков) из школы.

Дело осложнилось тем, что Третьяков был сыном высокопоставленного чиновника областного значения, имевшего отношение к Обкому КПСС, и инцидент попытались представить как попытку дискредитации партийного руководства.

Директора школы Г. Г. Матвеева вызвали на ковер. Несмотря на оказываемое на него давление, Георгий Георгиевич отказался отменять решение педагогического совета школы, но вынужден был подчиниться указанию начальства освободить Л. А. Савостьянова от обязанностей завуча.

Отличительной особенностью внешнего облика Леонида Алексеевича было то, что на его лице часто блуждала улыбка. С улыбкой он ставил двойку, с улыбкой выгонял ученика из класса. Но если на уроке ухмылялись ученики, это его раздражало. Однажды его гнев обрушился на меня.

В школе было заведено, что учителя в конце каждого урока выставляли классу оценку за поведение, которая учитывалась при подведении итогов «социалистического соревнования».

Л. А. Савостьянов являлся классным руководителем десятого «Б», и нам казалось, что он специально занижает нам, десятому «А», балл, чтобы дать шанс своим.

Как-то, когда в очередной раз он объявил, что сегодня за поведение он ставит классу четыре, в ответ одна из учениц позволила себе реплику с места:

— Леонид Алексеевич, Вы, наверно, только и думаете, как бы нам снизить оценку!

В ответ учитель буквально вскипел от возмущения:

— Как же, ночей не сплю, только об этом и думаю! Высокими материями занимаетесь, а не понимаете элементарных правил поведения! Сегодня вашему классу за поведение ставлю два!

При этих словах я не смог сдержать предательский смех, и был удален из класса. После этого Леонид Алексеевич несколько дней дулся на меня, не принимал никаких извинений, но потом смягчился. И, скорее всего, забыл бы об инциденте, если бы ему не напомнили о нем в довольно бестактной форме.

Учительница литературы задала нам домашнее сочинение на свободную тему из школьной жизни. Одноклассник откликнулся небольшой пьесой, в которой изложил происшедшее на уроке математики, сохранив при этом подлинные имена действующих лиц.

Молодая литераторша математика Савостьянова с его стремлением, как ей казалось, лезть не свои дела и с раздражавшим ее бесконечным «у мене» недолюбливала. Одним словом, позабыв о педагогическом такте, она прочитала пьесу в учительской!

В результате Леонид Алексеевич очень обиделся на «драматурга».

«Давай, теперь записывай все, что я говорю на уроке», — с нескрываемым раздражением заявил ему.

Долгое время не вызывал автора пьесы к доске, выставляя ему четвертные оценки по результатам контрольных. Но в конце концов простил — злопамятным он не был.

Часто перед тем, как выставить оценку, он провозглашал:

«Dem Gericht ist klar — немецкое выражение, переводимое как „суду ясно“». Впрочем, почти всегда ограничивался русским переводом.

И еще к месту и не к месту повторял старинную пословицу «Cкромность украшает человека».

Как-то черт меня дернул за язык в ответ привести шутливый афоризм Ярослава Гашека: «Скромность украшает мужчину, но настоящий мужчина украшений не носит».

Снова повеселил класс, но, видно, тогда учитель был в хорошем расположении духа и на мою дерзость отреагировал спокойно, ограничившись репликой: «А ты, Серёжа, оказывается нахал».

Он чем-то напоминал преподавателей дореволюционной эпохи («старорежимных», как это говорилось в то время). Если Солженицын старался минимизировать время, проводимое в школе, и, едва заканчивался урок физики, собирался домой, Савостьянов с утра до вечера был на рабочем месте, независимо от присутственных дней и учебных часов.

Проведя весь день в школе, вечером выходил прогуляться не только ради свежего воздуха, но и чтобы встретить кого-нибудь из учеников, а утром в школе сделать ему замечание за неподобающий внешний вид или поведение.

Профессионалом он был, как мне кажется, средним. Задача, содержание которой выходило за рамки школьной программы, вызывала у него затруднения. Общие знания он, безусловно, давал, но в тонкости изучаемого материала не входил. На вступительных экзаменах в вуз это едва не обернулось для нас неприятностью.

Многие из нашего выпуска решили поступать в высоко котирующийся в те времена в Рязани местный радиотехнический институт. Один из одноклассников, делясь впечатлениями от устного экзамена по математике, заметил, что экзаменатор сделал ему замечание из-за применения геометрического метода при ответе на вопрос по алгебре, добавив при этом, что серьезные математики геометрический метод доказательства не признают.

Но ведь нам так объяснял учитель в школе! Я тотчас обратился к учебнику, убедился в правоте экзаменатора и тщательно проштудировал соответствующий раздел. В это трудно поверить, но на следующий день на экзамене я вытащил тот же билет!

В результате просто невероятного везения мне настолько удалось блеснуть знаниями, что экзаменаторы, поставив «отлично», тут же во время вступительного испытания стали уговаривать меня передать документы на их факультет.

Вскоре после окончания абитуриентских переживаний Леонид Алексеевич, встретив меня на улице, пригласил к себе домой и продемонстрировал большой лист бумаги, на котором был список выпускников с указанием их результатов по математике на вступительных испытаниях в разные вузы. Он и позвал к себе, чтобы я помог заполнить таблицу.

И все же ученики любили его. Когда на общешкольном собрании директор объявил, что указом Верховного Совета РСФСР Леониду Алексеевичу Савостьянову присвоено звание «Заслуженный учитель школы РСФСР», раздались такие бурные аплодисменты, переходящие в долго не смолкающие овации, каких я никогда в актовом зале школы больше не слышал.

Еще он требовал уважения к старшим и, разумеется, необходимости почитать родителей. Как-то, уже после смерти моего отца, он, повстречав меня, поинтересовался здоровьем мамы, а когда я сказал, что она теперь живет у меня, с укоризной поправил:

«Что значит „живет у меня“?! — и продолжил: — Не у тебя, а с тобой. Это ты всю жизнь живешь у нее».

Так среагировал Леонид Алексеевич на мою недостаточно почтительную по отношению матери формулировку.

Казалось, он знал все о личной жизни нескольких поколений своих учеников и следил за их судьбой и после окончания школьной поры. Помню, как он обрадовался, буквально расцеловал меня, когда увидел в школе в 1970-е годы. Умиление у него вызвало то, что я зашел не по делу, а просто, потому что соскучился по близкому мне учреждению, которое закончил полтора десятка лет тому назад.

В середине 1970-х годов Леонид Алексеевич тяжело заболел. Это случилось после не вполне удачной операции по удалению аппендикса, из-за чего начались осложнения. Из школы пришлось уйти, а вне школы он не представлял себе жизни.

В один из приездов в Рязань я навестил его в больнице. Леонид Алексеевич очень похудел, вообще был плох, с постели не вставал, жаловался на недомогание.

Но как только я начал рассказывать о ком-то из одноклассников, сразу оживился и поддерживал разговор. Потом вдруг спросил: «Сергей, я слышал, что ты доцент?»

Значит, Леонид Алексеевич откуда-то узнал, что я незадолго до этого защитил кандидатскую диссертацию.

Он так и не создал собственной семьи, жил вдвоем с матерью, а после ее кончины — в одиночестве. Его семьей были коллеги по школе и ученики.

Нина Степановна Кочетова

В январе 1964 года Александр Исаевич Солженицын в ответ на мое новогоднее поздравление прислал письмо, в котором с легкой досадой отреагировал на очерк, опубликованный в рязанской молодежной газете, автором которого выступила его коллега по 2-й средней школе Рязани, учительница русского языка и литературы Нина Степановна Кочетова, в замужестве — Мартынова, во втором замужестве — Князева[59].

Из-за всемирной славы Солженицына, проработавшего в этой школе пять лет, поблекли все прочие страницы летописи учебного заведения, ведущего свою уже более чем трехсотлетнюю историю от цифирной школы, открытой по указу Петра I 7 (20) мая 1722 года. А выпускники «Солженицынской пятилетки» интересны прежде всего тем, что были его учениками, независимо от того, что представляют они собой как индивидуальности.

Если не кривить душой, а, вспомнив школьные годы, спросить себя, кто из твоих преподавателей производил наиболее сильное впечатление, то ответ дать окажется не так-то просто. Александр Исаевич действительно, без всяких комплиментарных преувеличений, был учителем очень даже хорошим, но, скорее всего, я, поколебавшись перед ответом, все же назвал бы Нину Степановну Кочетову (1932–2020).

В советскую эпоху в пятом классе школы начинались средняя ступень и предметное обучение — по каждой дисциплине отдельный учитель. Основным учителем русского языка (на школьном жаргоне — «русаком») в 5–7-х классах в нашей школе считалась Серафима Михайловна Лобачева — моя соседка по одноэтажному деревянному дому, представлявшему собой коммунальную квартиру без элементарных удобств. Но незадолго до того, как я перешел в пятый класс, ее проводили на пенсию, а на освободившееся место взяли совсем еще молоденькую выпускницу филфака местного пединститута.

Вскоре после того, как она впервые появилась в нашем классе, в местной газете о ней появилась статья «Третий экзамен». Смысл заметки: первый жизненный экзамен Нина Кочетова сдала блестяще — окончила школу с золотой медалью; второй также прошел на ура — выпустилась из педагогического института, получив диплом с отличием; и вот теперь молодой учительнице предстоит самый сложный экзамен — работа в школе.

Среди одноклассников я выделялся длинной громоздкой фамилией, в которой к тому же не совсем понятно, где нужно ставить ударение. И нередко новый преподаватель, еще не знакомый с учениками, пробежав список в классном журнале, при первом опросе вызывал меня. Так было на первом уроке физика Солженицына, так произошло и на первом уроке литератора Кочетовой.

Насколько помню, мы проходили рассказ И. С. Тургенева «Муму», и я проникновенно обрисовал образ немого богатыря Герасима, а также его собачки. С бесстрастным выражением лица новая училка поставила мне пять. В тот же день был еще урок русского языка, и опять я был вызван отвечать, и снова получил «отлично». Таким очень приятным оказалось знакомство с новой учительницей.

Сильнейшее разочарование наступило очень скоро. Обычно учителя вызывали учеников с некоторой периодичностью. И если плохую оценку, скажем, случайную двойку, учитель иногда давал возможность исправить на следующем уроке, то после получения пятерки можно было к очередному занятию по этому предмету и не готовиться.

Заработав подряд две отличные оценки от Нины Степановны, я расслабился, а она на следующий день внезапно вызвала меня и залепила двойку! Это был довольно жесткий для меня урок, и к подобным педагогическим приемам Нинушка, как мы ее называли между собой, прибегала нередко, была преподавателем строгим и, пожалуй, чересчур, требовательным.

В нашем классе учился Вова Ларионов — сын всесильного первого секретаря обкома КПСС. Ему тоже доставалось от литератора, хотя при этом все-таки было заметно, что, выставляя именно Вове низкий балл, Н. С. Кочетова преодолевала сильное внутреннее сопротивление.

Разжалобить ее было невозможно, «слезам не верила» — это точно. Разозлившись на ученика, могла сказать при всех: «Тебя пороть надо!» или с нескрываемой угрозой: «Я могу сделать так, что ты будешь шелковый!»

Но и при спокойном течении урока всегда после ее слов «На этот вопрос пойдет отвечать…» держалась пауза, в классе воцарялась мертвая тишина, за которой следовал всеобщий вздох облечения, как только учительница называла «приговоренного». Ученики ее боялись. Впрочем, советская школа, как и в целом государственная система в СССР держалась на страхе.

…Дело было, кажется, в шестом классе. На уроке русского языка я оказался, как говорится, в разобранном состоянии и при написании изложения на тему осени за 45 минут астрономического часа не смог выдавить из себя ничего, кроме совершенно немощного, вроде «Наступила золотая осень, дни стали короче, ночи длиннее…» И на следующий день литераторша устроила классу разнос (в тот день «не в форме» оказались почему-то практически все), а мне лично прилетело за убогость языка.

Это был единичный случай. Чаще Нинушка меня хвалила, ставила в пример. Более того, когда я учился в восьмом классе, она при подготовке десятиклассников к экзамену на аттестат зрелости, приводила им мое сочинение на тему «Речевая характеристика героев поэмы Н. В. Гоголя „Мертвые души“», демонстрируя как следует излагать свои мысли. Был слух, что на одном из педсоветов Н. С. Кочетова рекомендовала коллегам поучиться грамотности у ее ученика.

Она была сильным педагогом, глубоко знала свой предмет, уроки вела с упоением, особенно литературу в старших классах. При этом своим любимым писателям уделяла больше времени, чем полагалось по программе, в результате кое-кому учебных часов не хватало. Например, «пострадала» пьеса А. Н. Островского «Гроза». А на вступительном экзамене в радиотехнический институт как раз одна из тем была по образу Катерины. Пришлось мне и нескольким моим одноклассникам раскрывать свободную тему «В жизни всегда есть место подвигу».

Как и все учителя советской эпохи, строжайше придерживалась конъюнктуры. После разоблачительного доклада Хрущева на 20-м съезде КПСС говорила о Сталине как человеке, который всего лишь «иногда допускал ошибки».

После появления в «Правде» сообщения о самоубийстве писателя А. А. Фадеева, «находившегося в состоянии алкогольного опьянения» (а мы как раз проходили его роман «Разгром»), Нина Степановна объяснила нам, что алкоголизм — это болезнь, вызванная тяжелым недугом.

Когда в 1958 году Нобелевская премии по литературе была присуждена Борису Пастернаку и мгновенно началась травля поэта, учительница Кочетова сказала на очередном уроке несколько нелицеприятных слов об одном из крупнейших поэтов Серебряного века, которого в школьной программе и не было. Правда, воздержалась от прямых оскорблений в его адрес.

О современных советских писателях мне со своим школьным литератором не доводилось говорить (больше на эти темы беседовал с учителем физики А. И. Солженицыным). Лишь однажды спросил мнение о романах Всеволода Кочетова «Братья Ершовы» и «Секретарь обкома», о которых было много дискуссий в период хрущевской «оттепели».

Кстати, роман «Секретарь обкома» посвящен так называемому «Рязанскому чуду» — экономической афере, связанной с перевыполнением плана поставок мяса и молока в Рязанской области. Главным героем этой прогремевшей в свое время на весь Советский Союз истории был А. Н. Ларионов — руководитель области и отец ее ученика.

Нина Степановна дала своему однофамильцу уничижительную характеристику:

«Типичный литературный администратор. Прочитав его посредственных „Журбиных“, я поняла, что ничего более стоящего он уже не создаст».

Происходила она из простых людей. Отец служил в милиции на какой-то невысокой должности. Чем занималась мать не знаю, зато было известно, что она страдает шизофренией и болезнь иногда обостряется. Пусть в легкой форме, но болезнь эта передалась ее дочери. Проявлялась по-разному — однажды в форме оголтелого антисемитизма. Это случилось через несколько лет после того, как я окончил школу, а Нина Степановна отошла от активной педагогической деятельности.

Но должен сказать, когда она была здорова, и намека на ненависть к евреям не проявляла. Более того, среди любимых преподавателей в институте была Хава Марковна Сегалевич и Ушер Львович Моргулис. Едва ли не ближайшей ее подругой была дочь Хавы Марковны с характерным именем Сталина (с Х. М. Сегалевич у моей семьи были общие знакомые, и я запомнил ее ортодоксальной коммунисткой).

Кстати, познакомившись с моим отцом, Нина Степановна прониклась к нему глубоким уважением и через много лет после его смерти говорила: «Яков Давидович мог заменить целый университет».

В 1960 году, когда мы учились в выпускном десятом классе, в русском переводе вышла книга «Дневник Анны Франк» — записи на нидерландском языке, которые вела еврейская девочка Анна Франк с 12 июня 1942 года по 1 августа 1944 года, в период нацистской оккупации Нидерландов.

Нина Степановна посвятила разбору этой книги, которая не претендовала на включение в школьную программу, целый урок. Цитировала вслух записи из дневника: «Немцы звонят в каждую дверь и спрашивают, не живут ли в доме евреи… Вечером, когда темно, я вижу колонны людей с плачущими детьми. Они идут и идут, осыпаемые ударами и пинками, которые почти сбивают их с ног. Никого не осталось — старики, младенцы, беременные женщины, больные — все тронулись в этот смертельный поход» (запись 19 ноября 1942 года).

Приводила слова из предисловия Ильи Эренбурга: «За шесть миллионов говорит один голос — не мудреца, не поэта — обыкновенной девочки… Дневник девочки превратился и в человеческий документ большой значимости, и в обвинительный акт».

Внушила классу ужас холокоста и сострадание к пострадавшим от него. И та же самая Нина Степановна в период обострения душевной болезни вещала, что все беды происходят из-за жидов!? Что было, то было…

Нинушка жила в конце моей улицы Свердлова, рядом со стадионом «Спартак», а потому ее путь на работу пролегал мимо моего дома. Иногда я видел ее шагающей по другой стороне улицы и, изображая радость, горланил через дорогу: «Здравствуйте, Нина Степановна!»

Она всегда с невозмутимым лицом отвечала кивком. Была спортивной, отчасти близость жилья к «Спартаку» позволяла активно заниматься в секциях. Слышал, что она играла в баскетбол, а сам как-то наблюдал, как она на коньках вовсю гоняла по хоккейной коробке, подбадриваемая тренером: «Нина, темп!»

Моя спортивная специализация «шахматы» ее не интересовала. В своих воспоминаниях о Солженицыне я отмечал, что он так же неодобрительно относился к моему хобби, хотя сам в школьные годы достиг третьей категории и даже выходил на общегородской турнир.

Мне подумалось, что в случае с Исаичем неприязненное отношение к шахматам было обусловлено тем, что он понимал, что высот здесь не достигнет. Особенно ему было обидно, что регулярно проигрывал своей однокласснице Вере Тихомировой (будущей четырехкратной чемпионкой РСФСР по шахматам), к которой вне шахматной доски относился с симпатией.

Нина Степановна в шахматы не играла, даже правила игры толком не знала, относилась к шахматистам с пренебрежением. Не считая видом спорта, высокомерно-презрительно с заметным раздражением реагировала, когда в ее присутствии употребляли выражение «умственный вид спорта».

И я очень удивился, когда однажды после звонка, известившего об окончания урока литературы, она подозвала меня, предупредив что у нее ко мне необычная просьба.

С некоторым смущением (черта характера ей, вообще говоря, не свойственная) негромко, чтобы не привлекать внимание других учеников, устремившихся на перемену, произнесла: «Серёжа. Я знаю, что сейчас проходит чемпионат школы по шахматам, где ты и фаворит соревнования, и сам же его организатор. Не возражаешь, если я подойду посмотреть на вашу игру?»

Я, естественно, не был против. Нина Степановна пришла на очередной тур, взирала на доску и давала комментарии, очень правда наивные, но авторитет учителя заставлял игроков воздерживаться от ответных язвительных реплик.

Ее неожиданный интерес к «игре королей» разъяснился просто — отдыхая в летнем лагере, она познакомилась с молодым философом Борисом Скворцовым, который и обучал новую подругу азам игры в шахматы. Хорошо зная кандидата философских наук и кандидата в мастера по шахматам Бориса Петровича Скворцова, а в 1960-е и 1970-е годы даже приятельствуя с ним, могу предположить, что этот импозантный и вальяжный человек мог многим привлечь незамужнюю и также весьма привлекательную женщину.

Много лет спустя Нина Степановна, сменившая к тому времени пару раз фамилию, при встрече со мной проявляла интерес к судьбе этого кандидата философии и шахмат.

С сослуживцами не сближалась, о многоопытной учительнице литературы однажды высказалась, перефразировав известное изречение К. С. Станиславского: «Она любит не литературу в себе, а себя в литературе». А когда я по какому-то поводу упомянул имя своей учительницы первой ступени, то реакция была просто обескураживающей: «Я ее ненавижу!»

Исключение Нина Степановна делала только для учительницы химии Евдокии Павловны Огановой, которая в свое время последовательно была и директором школы, где училась Нина Кочетова, и ее классным руководителем.

По слухам, именно Е. П. Оганова в свое время отстояла ее на педсовете, убедив коллег, что нельзя лишать заслуженной золотой медали круглую отличницу из-за неуживчивого характера.

Однажды я стал свидетелем общения с Н. С. Кочетовой и А. И. Солженицына. В январе 1960 года в школе готовился вечер, посвященный 100-летию А. П. Чехова. Нина Степановна руководила подготовкой и, как всегда, вкладывала душу в дело, которым занималась. Чтобы у самодеятельных артистов не портилось настроение, она проявила просто невиданный для себя либерализм — в период подготовки к вечеру вызывала к доске только по желанию.

Учитель физики А. И. Солженицын тоже не остался в стороне, поскольку должен был со своим фотокружком обеспечить оформление стенда, посвященного юбилейному мероприятию. Он ведь тоже всегда подходил к порученному делу с душой.

Теперь-то мы знаем, что им к этому времени уже был написан рассказ, изначально озаглавленный «Щ-854. Один день одного зэка», который через три года будет опубликован в «Новом мире» в виде повести под названием «Один день Ивана Денисовича» и сделает никому неизвестного рязанского учителя всемирно известным писателем.

И, конечно, литературное творчество было главным его делом, а рутинная работа педагога лишь прикрытием, чтобы не быть привлеченным за тунеядство.

Ну а тогда, в конце 1959 года, руководитель фотокружка увлеченно обсуждал с нами план работы на вечере и предложил часть фотографий сделать заранее во время генеральной репетиции. Разумеется, надо будет фотографировать и во время самого мероприятия, чтобы потом можно было отобрать наиболее удачные снимки.

Мы с Исаичем направились к Нинушке, рассчитывая на ее легкое согласие. А та глубоко вошла в образ всем недовольного режиссера, кого-то распекала, и наше появление было несвоевременным.

После того, как она дважды повторила: «Что вы хотите? Почему не фотографировать во время вечера?», глядя в сторону, выдала: «На генеральной репетиции все силы участников должны быть направлены на устранение недочетов и создание гармоничной атмосферы. А вы своим фотографированием, да еще со вспышкой будете их отвлекать. Так, что извините!»

Одним словом, будущий Нобелевский лауреат по литературе получил от школьной учительницы литературы форменный отлуп. Отнесся к этому внешне спокойно. Когда вернулись в фотолабораторию, с улыбкой произнес: «Есть русская пословица: „Баба с возу — кобыле легче“».

Отношение к Солженицыну-писателю у героини этих строк менялось в зависимости от сложившейся в тот или иной момент ситуации. После появления «Одного дня Ивана Денисовича» она собирает материал для умиленно-растроганно-восторженного очерка «Учитель», а через пару лет, когда выяснилось, что бывший коллега просто-напросто «литературный власовец», отношение к Исаичу поменялось, и она не афишировала свое знакомство с писателем-подпольщиком.

Вскоре после того, как мы окончили школу, Нина Степановна не смогла ужиться со следующим классом, рассыпая по классному журналу сплошные двойки и колы. В итоге с педагогической деятельностью ей пришлось расстаться. Некоторое время она работала логопедом.

В начале 1960-х годов вышла замуж за старшего брата одного из своих учеников, физика по фамилии Мартынов. Став Мартыновой, опубликовала очерк о Солженицыне. Брак оказался бездетным и счастья не принес. После развода, на некоторое время снова сделавшись Кочетовой, увлеклась историческими исследованиями. Пару статей опубликовала в научных сборниках («Ученых записках Рязанского пединститута»). Много работала в Государственном архиве Рязанской области (ГАРО).

Результатом изысканий стала небольшая книга объемом приблизительно пять авторских листов[60].

Таким образом, получается, два моих школьных педагога могут считаться писателями. Кроме Солженицына, еще и Кочетова. Я взял работу Нины Степановны в Российской государственной библиотеке («Ленинке») и не без интереса прочитал. Будучи историком-любителем, не берусь оценивать глазами профессионала, но, мне кажется это небезынтересный научный труд по истории.

Характерные названия глав: «Крепостническая провинция в годы рязанского вице-губернаторства М. Е. Салтыкова», «Крепостническая провинция в творчестве Салтыкова-Щедрина конца 1850–1860 годов», «Пореформенная провинция времен рязанской службы М. Е. Салтыкова в казенной палате», «Пореформенная провинция в писательской оценке Салтыкова-Щедрина 1860-х годов».

Впрочем, как и от любой работы по истории России той эпохи, от книги Н. С. Кочетовой отдает конъюнктурой.

Еще работая в школе, Нина Степановна поступила на заочное отделение факультета журналистики Московского университета. Получила вторую профессию и, когда не заладилось дело с педагогикой, работала редактором многотиражки Рязанского завода сетно-аналитических машин.

Там и познакомилась со своим вторым мужем — простым рабочим по фамилии Князев. В этом браке у нее родился сын — Илья. Строгая учительница превратилась в мать, баловавшую сыночка. Рос Илюша непослушным, учился так себе, да и вообще престиж образования в стране, ставшей преемницей СССР, в 1990-е годы падал. Насколько понял, увлекался Илья Князев только охотой и рыбалкой.

Как-то я встретил Нину Степановну на улице и на дежурный вопрос о делах услышал: «Ты своей маме доставлял хлопоты, вот и мой сын мне приносит массу проблем».

В июне 2000 года, будучи в Рязани, я откликнулся на ее приглашение и посетил в квартире в районе Дашково-Песочне. К тому времени она овдовела, была на пенсии, но по-прежнему оставалась активной, энергичной, строившей творческие планы. Все выглядело неплохо.

Я подарил ей свои воспоминания, названные «Исповедь на шахматную тему», и буквально через несколько дней получил весьма доброжелательный отзыв, из которого было очевидно, что книгу моя бывшая учительница прочитала, пропуская разве что специфические шахматные фрагменты.

Вот отрывок из ее письма от 12 июня 2000 года, сохранившегося в моем архиве:

«Дорогой Серёжа,

как только ты ушел, я сразу прочитала твою книгу. Она мне понравилась.

1. При минимуме слов ты даешь максимум полезной информации. Это целая жизнь, представленная в изящно решенных задачах, в которых я, увы, ничего не понимаю. Сколько там труда, горения сердца, щедрости разума! С шахматной точки зрения работу твою может оценить прежде всего шахматист, но и я чувствую, что это незаурядная шахматная жизнь.

^{Письмо Н. С. Князевой (Кочетовой) 12 июня 2000 года}

2. В книге твоей Солженицына не спутаешь с Шаламовым, а их обоих — с Яковом Давидовичем. Это называется — уметь давать каждому герою индивидуальную характеристику. Ты сохраняешь стиль их речи, стиль их поведения. И из малого воспоминания умеешь делать целую художественную картину.

3. Как рязанка, я горжусь тем, что в книге нашлось место для моих земляков — шахматистов. Поэтому работы твои я отнесу в краеведческий отдел областной библиотеки.

4. Еще покоряет искренность тона, то, что ты вспоминаешь тех, кто так или иначе приобщал тебя к шахматам твоя благодарность им…»

Остановим-ка на этом цитирования письма и задумаемся, как бы оценил Исаич вкус Нинушки, прочитай он ее отзыв о моей книге воспоминаний, в которой я и его много раз поминаю.

В 2000-е годы судьба нанесла ей сильнейший удар — погиб ее единственный сын Илья — ехал на велосипеде и врезался в грузовик. Нина Степановна осталась с невесткой и двумя внучками. При каждом приезде в Рязань я звонил ей, она всегда с первых слов узнавала меня по голосу. Пережившая немногочисленных подруг, забытая учениками, она радовалась, и мы к взаимному удовольствию обменивались воспоминаниями.

При последнем разговоре поделилась старушечьей радостью — «внучка вышла замуж за хорошего человека» и горестью: «Серёжа, я теперь совсем слепая». Голос был слабый, и по нему невозможно было узнать учительницу с металлическим тембром, перед которой буквально трепетали ученики. А несколько лет назад телефон ее вообще перестал отвечать…

В моей памяти навсегда сохранился образ талантливого педагога, человека с непростым характером и еще более непростой судьбой.

Олег Борисович Суслович

Биографы А. И. Солженицына подчеркивают, что, работая в школе, он ни с кем из коллег не сближался, старался избегать общих разговоров, не вмешивался ни в какие литературные обсуждения, уклонялся от праздничных сборов, дружеских посиделок.

Держась по отношению к сотрудникам отчужденно, он делал исключение для историка Сусловича, с которым приятельствовал, относился с какой-то нежностью, а бывало и вместе с ним «прикладывался к рюмке».

Олег Борисович Суслович преподавал нам историю с 6-го по 10-й класс. Он был сыном известного в Рязани врача-фтизиатра Бориса Рафаиловича Сусловича — первого и многолетнего руководителя противотуберкулезного диспансера и областной туберкулезной больницы.

В интернете обнаружил коллективное фото за 1930 год, на котором Б. Р. Суслович среди коллег и больных возглавляемой им больницы. Его я узнал сразу, поразившись сходству с сыном.

Вся жизнь Олега Борисовича связана со 2-й школой. В 1935 году пошел в 1-й класс, между прочим в старших классах его учителем математики и классным руководителем был Л. А. Савостьянов. После окончания школы Олег Суслович поступил на исторический факультет пединститута. Получил в 1950 году диплом учителя и распределение в свою школу, в которой и проработал более полувека.

Его уроки не отличались разнообразием: сначала ответы учеников по теме предыдущего урока, затем объяснение учителем нового материала. И опрос, и объяснение было предельно близко к тексту соответствующих параграфов учебника. Все протекало уныло, интереса к содержанию урока не проявляли ни ученики, ни учитель.

Упрекать О. Б. Сусловича в этом было бы несправедливо. Иначе преподавать историю в советскую эпоху было просто невозможно. Это экранному учителю истории Илье Семёновичу Мельникову, талантливо сыгранному Вячеславом Тихоновым в фильме «Доживем до понедельника», цензурой дозволялось проявлять на уроках некоторое вольнодумство.

Да и то, заметим, в фильме, вышедшем на экран в период «оттепели». В реальной жизни необходимо было «колебаться вместе с линией партии» — малейшее отклонение могло привести к непредсказуемым последствиям.

Помимо истории, Олег Борисович вел еще Конституцию СССР. Тут было еще скучнее. Излагать действовавшую конституцию можно было, конечно, с юмором, но это было бы слишком опасно для жизни. Что, разумеется, понимал учитель Суслович.

Иногда он делал длинные паузы, например, произнося «советским людям свойственно…» и прежде, чем скажет, что же все-таки свойственно советским людям, озорник успевал вставить неуместное — «ошибаться», «лениться» и т. п.

Запомнилось, что он требовал точного ответа на вопрос: «Что главное в марксизме?» — «Главное в марксизме — учение о диктатуре пролетариата». Говорил буквально: «Кто не ответит на вопрос „Что главное в марксизме?“, сразу получит двойку!»

Историей и, тем более, Конституцией никто в нашем классе не интересовался, но учителя истории любили. Олег Борисович был человеком добрым, совсем не злопамятным и, в отличие от большинства других учителей, проявлял определенное уважение к ученикам, никогда не унижая.

Кроме того, Олег Борисович был любителем спорта, заядлым болельщиком. Во время урока он мог попросить ученика сходить узнать, как закончился матч рязанской хоккейной команды.

Однажды, когда ученики очень уж расшумелись, учитель воскликнул: «Я сейчас начну удалять!», я позволил себе реплику: «На две минуты?», намекая на правила хоккея с шайбой, в ответ Олег Борисович только дружелюбно рассмеялся и подхватил: «До конца матча».

Случилось, что он выгнал меня из класса. В тот раз ученики совсем не слушали учителя. «Да, тихо же наконец!» — воскликнул выведенный из терпения преподаватель и с шумом стукнул стулом об пол. Я отреагировал: «Конечно, Александр Македонский — герой, но зачем же стулья ломать!»

Раздался дружный смех. Мы в это время по литературе проходили «Ревизора» и, конечно, все узнали известную реплику городничего из бессмертной комедии Н. В. Гоголя. Учитель же Гоголя читал, скорее всего, только в школьные годы, подзабыл и потому воспринял цитату из классика как личное оскорбление.

Тем временем урок подходил к концу, вскоре прозвучал звонок на перемену, и Олег Борисович, которому, видимо, одноклассники объяснили суть происшедшего, выходя из класса, посмотрел в мою сторону с примирительной улыбкой. Но все-таки в начале следующего урока истории я извинился за свой проступок. В ответ услышал: «Мое прощение зависит от того, как ты сейчас ответишь на вопросы по теме предыдущего урока!»

Хорошо зная нрав Олега Борисовича, я был готов к такому повороту событий, а потому подготовился тщательно, получил и очередную пятерку по истории, и прощение. Вспомнить об этом мне помогла книга В. М. Опёнкина, в которой этот школьный эпизод изложен во всех подробностях [18, с. 38, 39]. Но и без этого я помню, насколько легче было получить высший балл у Сусловича, чем у Солженицына.

После окончания школы я несколько раз встречался с ним. Убедился, что он не так прост, каким казался на уроках. Помнится, с иронией рассказывал в годы застоя о начавшейся в «борьбе за качество знаний», сводившейся к негласному запрету учителям ставить тройки (о невозможности оставить неуспевающего на второй год было уже известно).

Последний раз я видел Олега Борисовича в 2001 году, на вечере в школе по случаю 40-летия нашего выпуска. Он выглядел молодцевато, но от него просто разило спиртным. Вероятно, поэтому он не пошел в президиум, а расположился среди учеников.

Выступая от имени своего класса, я заметил, что все такой же молодой Олег Борисович расположился среди своих постаревших учеников, а знания, полученные на уроке истории, настолько глубоки, что меня можно среди ночи разбудить и спросить: «Что главное в марксизме?», я уверенно отвечу: «Учение о диктатуре пролетариата».

Вскоре дошел слух, что он перенес инсульт, парализован и фактически прикован к постели. А затем в местной газете появилось сообщение о смерти О. Б. Сусловича — ветерана труда, у которого в трудовой книжке единственная запись о приеме на работу в школу и увольнение на пенсию спустя почти 60 лет.

По свидетельству «Рязанского Солженицынского вестника» ему, Олегу Борисовичу, после возвращения в Россию из двадцатилетнего изгнания Александр Исаевич Солженицын во время их встречи в Рязани 8 октября 1994 года, оставшись наедине, откровенно признался: «Я предполагал, что в России будет большой развал, но что он будет таким, я не допускал даже мысли…» [24, с. 20].

Этот разговор проходил один на один, в кабинете истории школы № 2, в который они зашли отдохнуть и «пропустить рюмочку коньяка», после встречи со старейшими учителями школы, с которыми А. И. Солженицын работал в годы своего «рязанского учительства». Упоминание о «рюмочке коньяка» еще один повод сравнить двух главных героев моих воспоминаний.

Подчеркиваю, я никогда не видел А. И. Солженицына ни навеселе, ни подшофе, но, судя по воспоминаниям, абстинентом вроде В. Т. Шаламова он не был, который в очерке «Пастернак», описывая званый обед 24 июня 1956 года на даче Пастернака в Переделкине, замечает: «Ощущение какой-то фальши не покидает меня. Может быть, потому что за обедом много внимания отдано коньяку — я ненавижу алкоголь»[61].

Что касается Олега Борисовича, на него невозможно было сердиться, и мне понятно дружеское расположение к нему всегда строгого и без пиетета относящегося к гуманитариям (он их называл «нудники») А. И. Солженицына.

Алексей Николаевич Ларионов и его семья

«Кнорозов гордился тем, что он никогда не отступал от сказанного. Как прежде в Москве слово Сталина так в этой области еще и теперь слово Кнорозова никогда не менялось и не отменялось. И хотя Сталина давно уже не было, Кнорозов — был. Он был один из видных представителей волевого стиля руководства и усматривал в этом самую большую свою заслугу»[62].

Так характеризует А. И. Солженицын героя своего рассказа «Для пользы дела» Виктора Вавиловича Кнорозова, первого секретаря некоего обкома КПСС. Александр Исаевич неоднократно признавался в ненависти к Сталину, и сопоставление Кнорозова с «батькой усатым» подчеркивает крайне негативное отношение автора к этому персонажу.

Рассказ написан на основе истинного случая в Рязани, и для всех очевидно, что под Кнорозовым подразумевается Алексей Николаевич Ларионов (1907–1960) — первый секретарь Рязанского обкома КПСС, приобретший всесоюзную известность в конце 1950-х годов, а в 1960-м скоропостижно скончавшийся, настолько скоропостижно, что это породило слухи о его самоубийстве.

А. Н. Ларионов был похоронен по высшему разряду, просто с небывалыми до этого в Рязани почестями, но не прошло и сорока дней после его кончины, как начало раскручиваться «рязанское дело» об афере, когда путем приписок и махинаций область в три раза «перевыполнила» план по производству мяса и молока[63].

«Рязанское дело» легло в основу романа В. Кочетова «Секретарь обкома»: соперничество секретаря Старгородского обкома (подразумевается Вологодская область) Денисова и секретаря Высокогорского обкома Артамонова, в образе которого даны прозрачные намеки на руководителя Рязанской области — обещание перевыполнить в три раза план по сдаче молока и мяса, получение «авансом» звания Героя Социалистического Труда. В 1963 году по роману снят фильм «Секретарь обкома», в котором хорошие актеры тщетно пытаются вдохнуть жизнь в ходульные персонажи[64].

После смерти А. Н. Ларионова прошло более 60 лет, практически стерлись из памяти имена следующих руководителей области, а об оценке творца «рязанского чуда» на Рязанщине по-прежнему время от времени возникают споры.

…1 сентября 1951 года начался учебный год в первом «А» 1-й мужской школы Рязани. Одним из учеников моего класса был Вова Ларионов — большеголовый, полноватый, немного нескладный, можно сказать, увалень, который часто болел и почти всегда его освобождали от уроков физкультуры. Учился Вова хорошо, но и не блистал, круглым отличником был разве что в первом классе.

Запомнилась его мама — Александра Васильевна (1908–1994) — приятная, улыбчивая, с доброжелательной манерой говорить. Из наших мам был сформирован родительский комитет класса, призванный на общественных началах помогать учебному заведению.

Александра Васильевна вошла в этот комитет, была активистской, и мне запомнилось, например, что когда членов комитета приглашали помыть полы в классной комнате, то Ларионова (на современном сленге ее можно было бы назвать «первой леди Рязанской области») откликалась незамедлительно и энергично орудовала шваброй. На родительских собраниях в отличие от некоторых родительниц, выгораживающих и защищавших своих чад, сына критиковала жестко.

В начальной школе с детьми возились в основном мамы, их знали, а чем занимаются отцы, в том числе папа Вовы Ларионова, мы тогда не догадывались. Этот одноклассник всегда отличался скромностью, старался ни с кем не конфликтовать и не попадать в обычные мальчишеские передряги.

В. М. Опёнкин описывает случай, когда после уборки кукурузы на подшефном поле ребята в ожидании автобуса начали шалить, швырять друг в друга кукурузные стебли и кто-то угодил Володе Ларионову в шеку — рассек ее до крови под глазом. К счастью, обошлось без тяжелых последствий. В ближайшей больнице рану обработали, и все кончилось тем, что несколько дней Вова ходил в школу с перебинтованной головой [18, с. 41].

Случись такое с любым другим учащимся, это рассматривалось бы как ЧП общешкольного масштаба. Собрали бы специальное заседание педсовета, провели бы разбор инцидента в классе. Не удалось бы отвертеться от заслуженного наказания инициаторам шалости и, конечно, серьезное взыскание получила бы учительница, недостаточно строго следившая за своими подопечными и не сумевшая прекратить их опасную игру.

На сей раз в школе это происшествие не обсуждалось, никого из участников происшествия не наказали. Думается мне, что поступило соответствующее указание «сверху».

Ларионовы жили в так называемом «обкомовском доме», где получали квартиры в основным местные начальники. Этот дом находился довольно близко от меня, и я, учась в младших классах, откликался на приглашение в гости. На первом этаже подъезда, где жила семья Ларионовых, располагался милицейский пост, все посещавшие их регистрировались, но для школьных приятелей Володи делалось исключение.

У Вовы был целый набор настольных игр спортивного содержания (футбол, хоккей, баскетбол, волейбол), в которые мы оба любили играть. Обычно, когда глава семьи возвращался с работы, наши баталии заканчивались.

Если отец Вовы заставал нас за игрой, то начинал комментировать, в основном комплиментарно в мой адрес, чем вызывал недовольство сына.

Однажды зимним вечером мы настолько заигрались в настольный баскетбол, что, когда я собрался домой, было уже поздно и папа Володи сказал: «Уже поздно. Серёжу надо проводить домой».

Я жил во втором доме от угла улицы Ленина — главной улицы города. Как только мы свернули с нее, Алексей Николаевич поскользнулся. Падение, слава Богу, было плавным, мы с Вовой помогли подняться, и он только проворчал: «У нас всегда так — как положено расчищается от снега только центральная улица».

Володя и я ходили в музыкальную школу, обучались игре на фортепиано. Именно просто «ходили», что называется «отбывали номер» — учиться музыке мне и, похоже, Володе было неохота. В здании музыкальной школы до этого находился горком КПСС.

Как-то, будучи в гостях у Ларионовых, я спросил у Алексея Николаевича, куда подевался горком.

Оказалось, что городской комитет партии теперь в одном здании с областным, поскольку так удобнее двум организациям взаимодействовать.

Я еще проехался насчет того, что правильно, нечего, мол, партийцам два дома, на что он лишь улыбнулся. А я тогда не придавал значения тому, что отец Владимира самый большой в области начальник, мнение которого по любому вопросу было решающим, и в его присутствии надо думать, что говоришь.

А. Н. Ларионов хорошо относился к поэзии, я был очевидцем того, как в домашней обстановке первый секретарь обкома распевал народные песни.

Во многом благодаря инициативе А. Н. Ларионова в 1950-е годы началось возрождение Сергея Есенина. Ларионов созвал специальное бюро обкома партии, посвященное увековечиванию памяти поэта. В 1957 году в Рязани в рекордные сроки был возведен вместительный концертный зал, получивший имя Есенина, а в фойе новостройки установили беломраморный бюст певца «страны березового ситца». В «эпоху Ларионова» заговорили о необходимости открытия дома-музея на родине поэта в селе Константинове.

Всем известно, что в СССР коммунистическая партия была «руководящей и направляющей силой советского общества», причем «руководила и направляла» КПСС всеми сторонами жизни, не исключая спорт. Поговаривали, что последнее слово оставалось за партийными функционерами в вопросе о составе национальной команды.

Например, перед четвертьфинальным матчем с чилийцами на чемпионате мира по футболу в 1962 году компетентные органы настоятельно рекомендовали тренеру Гавриилу Качалину поставить в ворота Льва Яшина, несмотря на то что легендарный вратарь был в тот момент не совсем здоров. Замены тогда в официальных матчах не разрешались, и в результате это обернулось обиднейшим поражением.

Из разговоров с Володей я понял, что его отец иногда высказывал тренеру свое мнение — кого нужно поставить в состав на ответственный матч рязанского «Спартака».

Мы с Володей по-болельщицки переживали за результаты рязанских футбольной и хоккейной команд. Бывало, перед ответственным матчем Володя сообщал: «Сегодня наши должны сыграть хорошо, команду вчера вызывали в обком!»

Дело прошлое, но я часто на следующий после игры день не мог удержаться, чтобы не констатировать, что проработка в обкоме не помогла.

Володя неплохо рисовал и едва ли не лучше всех в классе чертил, но склонность проявлял больше к гуманитарным наукам. В своем школьном сочинении на свободную тему он настолько хорошо (высокохудожественно) описал природу в окрестностях села Ласково, где у них была дача, что вызвал восхищении нашей строгой литераторши Нины Степановны.

Природе этих мест посвятил одну из своих «крохоток» Александр Исаевич. Не мог он не заметить «обкомовских дач», наверно, лучшую из которых занимала семья первого секретаря Ларионова. Нелестно отозвался о «злоденятах» — детях больших начальников областного пошиба.

Писалась приводимая «крохотка» Александра Солженицына «Озеро Сегден» примерно тогда же, когда и школьное сочинение Владимира Ларионова «Село Ласково и его окрестности».

«Об озере этом не пишут и громко не говорят. И заложены все дороги к нему, как к волшебному замку; над всеми дорогами висит знак запретный, простая немая черточка. Человек или дикий зверь, кто увидит эту черточку над своим путем — поворачивай! Эту черточку ставит земная власть. Эта черточка значит: ехать нельзя и лететь нельзя, идти нельзя и ползти нельзя.

А близ дорог в сосновой чаще сидят в засаде постовые с турчками и пистолетами.

Кружишь по лесу молчаливому, кружишь, ищешь, как просочиться к озеру, — не найдешь, и спросить не у кого: напугали народ, никто в том лесу не бывает. И только вслед глуховатому коровьему колокольчику проберешься скотьей тропой в час полуденный, в день дождливый. И едва проблеснет тебе оно, громадное, меж стволов, еще ты не добежал до него, а уж знаешь: это местечко на земле излюбишь ты на весь свой век.

Сегденское озеро — круглое, как циркулем вырезанное. Если крикнешь с одного берега (но ты не крикнешь, чтоб тебя не заметили) — до другого только эхо размытое дойдет. Далеко. Обомкнуто озеро прибрежным лесом. Лес ровен, дерево в дерево, не уступит ни ствола. Вышедшему к воде, видна тебе вся окружность замкнутого берега: где желтая полоска песка, где серый камышок ощетинился, где зеленая мурава легла. Вода ровная-ровная, гладкая без ряби, кой-где у берега в ряске, а то прозрачная белая — и белое дно.

Замкнутая вода. Замкнутый лес. Озеро в небо смотрит, небо — в озеро. И есть ли еще что на земле — неведомо, поверх леса — не видно. А если что и есть — оно сюда не нужно, лишнее. Вот тут бы и поселиться навсегда… Тут душа, как воздух дрожащий, между водой и небом струилась бы, и текли бы чистые глубокие мысли.

Нельзя. Лютый князь, злодей косоглазый, захватил озеро: вон дача его, купальни его. Злоденята ловят рыбу, бьют уток с лодки. Сперва синий дымок над озером, а погодя — выстрел.

Там, за лесами, горбит и тянет вся окружная область. А сюда, чтоб никто не мешал им, — закрыты дороги, здесь рыбу и дичь разводят особо для них. Вот следы: кто-то костер раскладывал, притушили в начале и выгнали.

Озеро пустынное. Милое озеро. Родина…» [29, с. 534, 535].

Володя часто уезжал на выходные на дачу в Ласково и из-за этого наши настольно-спортивные баталии переносились…

Пожалуй, напрасно под влиянием модного тогда увлечения техникой, как большинство одноклассников, решил после школы поступать в РРТИ (Рязанский радиотехнический институт).

Однажды после урока физики его мама подошла к учителю, чтобы выяснить, есть ли у ее сына шанс успешно сдать вступительный экзамен в вуз. Александр Исаевич откровенно признал, что реальных шансов нет, и посоветовал нанять репетитора. Тут же подчеркнул, что он этим не занимается.

1 сентября 1960 года начался выпускной учебный год, и было заметно, что Володя находится в подавленном состоянии. А через несколько дней скоропостижно умер его отец…

В радиоинститут он все же поступил, но дальше начались проблемы. Мы учились в разных группах, встречались изредка, и из кратких диалогов было понятно, что учеба в техническом вузе ему дается туго.

Надо признать, что если школьные учителя относились к нему благосклонно, бывали и снисходительны, не желая, чтобы к ним возникали лишние вопросы, то «преподы» РРТИ не отличались ни человечностью, ни тактичностью, и не проявляли уважения к личности студента.

В то время преподавательский состав этого вуза комплектовался в основном из молодежи — бывших выпускников. К тому же фамилия Ларионов была у всех на слуху и вызывала неоднозначные эмоции.

Помню, во время лекции по истории КПСС в большой («поточной») аудитории, говоря о случаях коллективной ответственности, лектор заявил, что вся Рязанская область страдает из-за известной «авантюры Ларионова». Володя, сидевший несколькими рядами впереди меня, буквально сжался при этих словах.

Из института пришлось уйти, попытка завершить образование на факультете механизации сельскохозяйственного института также не удалась. Все учащались слухи, что Володя пристрастился к алкоголю, в конце концов это привело к циррозу печени и кончине на 43-м году жизни.

Александра Васильевна пережила младшего сына на семь лет. В каждый приезд в Рязань я звонил ей и, по-моему, она была этим тронута — ведь после смерти мужа многие «друзья» отвернулись.

Кстати, она с самого начала отвергла слухи о самоубийстве А. Н. Ларионова. По ее версии, дело было так. Вопрос о снятии его с должности считался решенным, но не было и намека на уголовное преследование, да и по партийной линии не предполагалось накладывать на Ларионова самое серьезное взыскание. Планировался перевод его с понижением в должности в другой регион — скорее всего, одним из секретарей в Карельский обком. Умирать Алексей Николаевич совсем не собирался. В день смерти говорил: «Я и на новом месте покажу, что умею работать!» Чувствовал, правда, себя неважно, мучила бессонница. Вечером принял довольно большую дозу снотворного, зачем-то запил коньяком (?!), и сердце не выдержало.

…О Ларионове и его эпохе вспоминают многие в Рязани, говорят разное. Мне первый секретарь обкома, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР запомнился хорошим семьянином, демократичным человеком в быту и любителем спорта. Что касается его жены и младшего сына, то их определяющей чертой всегда оставалась скромность.