Рыцарь, ожидавший Квентина Дорварда в той комнате, где он недавно завтракал, был одним из тех людей, о которых Людовик XI любил говорить, что они держат в своих руках судьбу Франции: им была вверена защита и охрана его королевской особы.

Знаменитый отряд стрелков так называемой шотландской гвардии был учрежден Карлом VI[21], у которого были весьма уважительные причины, чтобы окружить свой престол чужими наемными войсками. Постоянные смуты, лишившие этого короля половины его владений, и сомнительная преданность дворянства привели к тому, что довериться своим подданным в таком деле, как личная охрана, Карл VI никак не мог. Шотландцы, наследственные враги Англии, были старинными и, можно даже сказать, естественными друзьями и союзниками Франции. Народ бедный, но храбрый и честный, шотландцы благодаря своей многочисленности легко пополнят убывавшие ряды любого войска, и поэтому ни одна страна в Европе не поставляла столько отважных искателей приключений, как Шотландия. Общее же всем шотландским дворянам притязание на знатность давало им право стоять к особе государя ближе, чем другие войска, а относительная малочисленность их отрядов была гарантией того, что они не подымут бунта и из слуг не превратятся в господ.

Французские государи в своих собственных интересах всеми силами старались упрочить преданность этих отборных чужеземных отрядов. Они осыпали их высокими почестями и платили им большие деньги, которые те тратили с расточительностью истинных вояк, стремившихся с честью поддерживать свое высокое положение. Все без исключения шотландские стрелки пользовались дворянскими привилегиями, были превосходно одеты и вооружены, у каждого была прекрасная лошадь, и каждый имел право и возможность держать оруженосца, пажа, слугу и двух телохранителей. Окруженные роскошью и блестящей свитой, эти наемники почитались за людей знатных и влиятельных, а так как свободные места в их отрядах пополнялись обыкновенно из среды их собственных пажей или оруженосцев, то естественно, что и на эти места наперебой стремились попасть (под начальство родственника или друга) младшие члены видных шотландских фамилий. В телохранителях служили обычно не дворяне: они набирались из других слоев населения и рассчитывать на повышение не могли; но и они получали отличное жалованье, и их легко было вербовать, выбирая самых сильных и храбрых из тех же шотландцев, которые наводняли в то время Францию.

Людовик Лесли, или (как мы теперь чаще будем его называть) Людовик Меченый, был суровый на вид, здоровый, коренастый человек футов шести ростом; огромный шрам, тянувшийся от лба через правый уцелевший глаз и пересекавший обезображенную щеку до самого уха, придавал еще более угрюмое выражение его суровому лицу. Этот ужасный шрам, то красный, то багровый, то иссиня-темный, смотря по тому, в каком настроении находился Людовик Меченый: волновался или сердился, страстно кипел или был спокоен, — сразу бросался в глаза, резко выделяясь на смуглой, покрытой густым загаром коже.

Меченый был богато одет и вооружен. Голову его прикрывала национальная шотландская шапочка, украшенная пучком перьев, укрепленных серебряной пряжкой с изображением богоматери. Нашейник лат, налокотники и нагрудники были из превосходной стали, художественно выложенной серебром, а панцирь, или, вернее, кольчуга сверкала, как иней ярким морозным утром, украшающий вереск или терновник. На воине был широкий камзол из дорогого голубого бархата, со срезами по бокам и с вышитыми золотом на спине и груди крестами. Наколенники и набедренники были из чешуйчатой стали, кованые стальные сапоги защищали ноги, с правого бока свешивался массивный широкий кинжал, а слева на богато расшитой перевязи висел тяжелый меч с двойной рукояткой.

Дорвард, как и каждый шотландец той эпохи, был с детства хорошо знаком и с войной и с военными доспехами; тем не менее, он должен был признать, что никогда еще не видел такого мужественного и так хорошо вооруженного воина, как его дядя Людовик Лесли. Он невольно отступил перед столь свирепым с виду родственником, когда тот пожелал его обнять и, царапая ему щеки своими щетинистыми усами, поздравил с благополучным прибытием во Францию, после чего стал расспрашивать, какие новости племянник привез из Шотландии.

— Мало хорошего, дядюшка, — ответил Дорвард. — Но как я рад, что вы меня так скоро узнали!

— Я бы, кажется, узнал тебя, мальчуган, даже в том случае, если бы мы встретились в бордоских ландах, где ты, как журавль, разгуливал бы на ходулях[22]. Однако, садись, милый друг, и, если у тебя одни только печальные вести, давай поскорее запьем их добрым винцом… Эй, старый кремень, почтенный хозяин! Подай вина, да самого лучшего… Живо!

Французская речь с шотландским выговором раздавалась в те времена в тавернах подле Плесси так же часто, как в наши дни в парижских кабачках говор с швейцарским акцентом. Несколько напуганный воинственным видом Лесли, хозяин выполнил его приказание с исключительной быстротой. Дядюшка выпил полный стакан, а племянник только помочил губы, чтобы не обидеть любезно угощавшего его родственника. Он оправдывался тем, что уже изрядно выпил сегодня.

— Это было бы извинением в устах твоей сестры, дружок, — сказал Меченый, — тебе же не пристало бояться бутылки, если только ты хочешь носить бороду и намерен сделаться воином. Однако, что же это ты, братец: высыпай-ка свои шотландские новости… Что интересного в Глэн-Гулакине? Что поделывает сестра?

— Она умерла, дядюшка, — печально ответил Квентин.

— Умерла? Не может быть! — воскликнул Меченый. При этом в его голосе слышалось больше удивления, чем огорчения. — Но ведь она была на целых пять лет моложе меня, а я еще никогда, кажется, не был здоровее теперешнего… Умерла, говоришь? Удивительно! А я так вот ни разу даже не хворал, — разве голова иной раз потрещит с похмелья после дружеской попойки… Так сестра, бедняжка, умерла!.. Ну, а отец твой, дружок, конечно, женился?

Но прежде, чем Дорвард успел что-либо ответить, его дядя, вообразив по изумленному выражению его лица, что угадывает ответ, быстро продолжал:

— Как, неужели он еще не женился? Я готов был поклясться, что Аллан Дорвард не может обойтись без жены. Он любит порядок в доме и, хоть всегда был человеком строгих правил, любит и красивых женщин. В браке человек находит и то и другое. Я ему не чета: за таким счастьем я не гонюсь и спокойно могу смотреть на любую красавицу, не смущаясь мыслью о женитьбе.

— Но позвольте, дядюшка: ведь моя мать овдовела больше чем за год до своей смерти, еще во время разгрома Глэн-Гулакина. Отец, двое дядей, два старших брата, семеро других наших родственников, наш управляющий и шестеро слуг были убиты, защищая замок от нападения Огильви, и теперь от Глэн-Гулакина не осталось камня на камне.

— Да, эти проклятые Огильви всегда были опасными соседями для Глэн-Гулакина. Какое несчастье! Впрочем, на то и война, братец, на то и война! Чья возьмет, тот и прав! Когда же стряслась эта беда, племянник?

Задав этот вопрос, Людовик Лесли залпом опорожнил большой стакан вина и горестно покачал головой в ответ на сообщение Дорварда, что вся его семья была перебита год тому назад.

— Вот видишь! — воскликнул старый воин. — Недаром я сказал: чья возьмет! Представь себе, что ровно год тому назад я с двадцатью товарищами атаковал «Черный утес», замок Железной Руки, вождя вольных стрелков, о котором ты, вероятно, слыхал. Я раскроил ему голову на пороге его собственного дома и добыл столько золота, что из него вышла вот эта цепь, которая прежде была вдвое длиннее…

Он помолчал, а затем спросил:

— Ну, а какой жребий выпал на твою долю, племянник, в этой злополучной схватке?

— Я дрался, не отставая от тех, кто был старше и сильнее меня, до тех пор, пока все они не были перебиты, а я сам не потерял сознания от страшной раны.

— Не страшнее, однако, той, которую я получил десять лет тому назад, — сказал Людовик Меченый. — Взгляни-ка, племянник… Я думаю, ни один Огильви никогда не проводил такой глубокой борозды. — И он указал на шрам, безобразивший его лицо.

— В моей семье, к сожалению, Огильви провели очень глубокую борозду, — печально заметил Квентин и продолжал: — Наконец, они утомились резней, и матушке моей, заметившей во мне признаки жизни, удалось упросить их пощадить меня. Одному ученому монаху из Абербротика, который случайно был у нас в замке в тот роковой день и сам едва не погиб во время нападения, удалось получить разрешение перевязать мою рану, и перенести меня в более безопасное место. Но взамен этого у матушки и отца Петра вынудили обещание, что я пойду в монахи.

— В монахи! — воскликнул Лесли. — Как бы не так!.. Никогда ничего подобного не случалось со мною! Никому, с самого моего рождения, и в голову не могло притти сделать из меня монаха… Но зачем это понадобилось твоим врагам?

— Чтобы заставить род моего отца угаснуть вместе со мною в монастыре или в могиле, — ответил Дорвард с глубоким волнением.

— А, понимаю! Ловко придумано! Однако, они могли и ошибиться в расчете, потому что я сам знавал одного каноника, некоего Роберсарта, который был пострижен, а потом бежал из монастыря и сделался начальником вольного отряда… Нет, племянник, на монахов никогда не следует полагаться: в любую минуту каждый святой отец может превратиться в отца семейства или в солдата… Да, дружок… Ну, ладно…. рассказывай дальше.

— Да больше почти нечего и рассказывать, дядюшка. Остается только прибавить, что, желая дать моей бедной матери возможность выполнить ее обещание, я поступил в монастырь и надел рясу послушника. Тут-то я и научился грамоте.

— Грамоте! — воскликнул с изумлением Меченый, которому всякие знания, превышавшие его собственные, казались чем-то сверхъестественным. — Значит, ты умеешь читать и писать? Это просто невероятно! Никто из Дорвардов, да и никто из Лесли, сколько я знаю, не умел подписать свое имя. По крайней мере, за одного из Лесли я готов поручиться: для меня так же немыслимо писать, как летать… Но как же это они умудрились тебя обучить?

— Сначала, правда, им было трудненько… ну, а потом дело пошло легче. К тому же я так ослабел от раны и потерн крови, что ни к какому другому занятию не был тогда годен… Тем временем умерла моя бедная мать, и, как только здоровье мое окончательно поправилось, я заявил моему покровителю, отцу Петру, что не в силах быть монахом. Мы порешили, что, раз я не могу служить богу, я должен поискать счастья в миру. Чтобы не навлечь на моего покровителя гнева Огильви, надо было придать моему уходу из монастыря вид бегства, а чтобы это бегство показалось правдоподобным, я унес с собой сокола, принадлежавшего нашему аббату. На самом же деле я оставит монастырь с разрешения самого настоятеля: у меня есть даже свидетельство за его подписью и печатью.

— Эго хорошо… это очень хорошо, — сказал Лесли. — Наш король смотрит сквозь пальцы на всякие проделки, но беглых монахов он не выносит… Ну, а как твой карман, братец? Об заклад побьюсь, что он не слишком обременял тебя в пути.

— Я буду откровенен с вами, дядя, — сказал Дорвард. — Все мое богатство — горсть мелкого серебра… и только.

— Это плохо, приятель. Я не люблю и не умею копить, да и к чему это по нынешним тревожным временам? Однако, у меня всегда найдется в запасе какая-нибудь безделушка, — не цепь, так браслет, не браслет, так ожерелье, — которую я ношу при себе и, в случае надобности, всегда могу пустить в оборот целиком или по частям… Может быть, ты меня спросишь, племянник, откуда я беру эти вещицы? — сказав Людовик Меченый, с самодовольным видом потряхивая своею золотою цепью. — Они, конечно, не растут на кустах или в поле, как златоцвет, из которого ребятишки делают себе ожерелья… Но что за беда! Ты можешь добывать их там же, где и я: на службе у доброго короля французского… лишь бы у тебя хватило храбрости рисковать жизнью и не отступать перед опасностью.

— Я слышал, однако, — заметил Дорвард, уклоняясь от прямого ответа и желая, прежде чем принять какое-нибудь решение, незаметно вытянуть от дяди кое-какие сведения, — я слышал, однако, что двор герцога Бургундского гораздо пышнее и богаче французского. Служить под его знаменами, говорят, гораздо почетнее: бургундцы — мастера драться, и у них есть чему поучиться, не то, что у вашего короля, который все свои победы одерживает языком своих послов.

— Ты рассуждаешь, как мальчишка, дорогой племянник. Впрочем, я и сам, помнится, был так же прост, когда попал сюда в первый раз. Я представлял себе короля не иначе, как сидящим под балдахином с золотой короной на голове и пирующим со своими рыцарями и вассалами. Я воображал, что короли едят одно только бланманже…[23] А хочешь, я тебе шепну на ушко: все это бредни, лунный свет на воде… Политика, братец… да, политика, вот в чем главная сила! Ты, может быть, спросишь меня, что такое политика? Это искусство, которое изобрел французский король, искусство сражаться чужим оружием и черпать деньги для уплаты своим войскам из чужого кармана. Да, он мудрейший из всех государей, которые когда-либо носили пурпур, хотя он его никогда не носит и часто одевается проще, чем это подобает даже мне.

— Очень хорошо, дядюшка, но это не ответ на мои слова, — возразил Дорвард. — Вполне понятно, что, коль скоро я вынужден служить на чужой стороне, мне хотелось бы пристроиться на такую службу, где я мог бы отличиться и завоевать себе славу.

— Я понимаю тебя, племянник, но только ты сам мало еще разбираешься в этих делах. Герцог Бургундский — смельчак, отчаянная голова, что и говорить! Во всех схватках он всегда первый, всегда во главе своих рыцарей и вассалов. Но неужели ты думаешь, что на службе у него я или ты могли бы выдвинуться среди его храброго дворянства? Отстань мы от них хоть на шаг, нас, не задумываясь, обвинили бы в нерадивости и предали бы в руки главного начальника военной полиции; держись мы наравне с ними, это нашли бы только в порядке вещей и, самое большее, сказали бы, что мы честно зарабатываем свой хлеб. А если допустить, что нам удалось бы опередить других хотя бы на длину копья, тогда светлейший герцог сказал бы, наверное, на своем фламандском наречии, как он всегда говорит, когда видит ловкий удар: «Gut getroffen![24] Молодчина шотландец! Дать ему флорин: пусть выпьет за наше здоровье!» — и больше ничего. Ни повышений, ни земель, ни богатства — ничего не жди на службе у герцога, если ты чужестранец: все это достается только своим, только сынам родной земли.

— А что получают наши на службе у короля? — спросил Дорвард.

— Очень много, — ответил Меченый с гордостью, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Король Людовик рассуждает так: «Ты, мой добрый крестьянин, знай свое дело: свой плуг, свою борону, свою кирку или лопату, а мои храбрые шотландцы, станут сражаться за тебя. Твоя забота — заплатить за их труд из своего кармана, и только… А вы, мои светлейшие герцоги, благородные графы и могущественные маркизы, умерьте вашу храбрость, пока в ней нет нужды, потому что она может завести вас на ложный путь и повредить вашему государю… Вот мои наемные войска, вот моя гвардия, вот мои шотландские стрелки и с ними мой честный Людовик Меченый: они будут сражаться не хуже, если не лучше, вас со всей вашей своевольной отвагой, погубившей ваших отцов в сражениях при Кресси и Азенкуре»[25]. Теперь тебе понятно, племянник, где лучше нашему брату, искателю счастья и славы, и где скорее можно рассчитывать на деньги, отличия и почести?

— Понятно-то оно понятно, дядюшка, — сказал Дорвард, — а только, на мой взгляд, нельзя отличиться там, где нет опасности. И вы меня уж извините, но, по-моему, караулить старика, на которого никто не нападает, проводить лето и зиму, дни и ночи на стенах крепости, в железной клетке, да еще на запоре, чтобы ты не сбежал, — это жизнь для лентяев! Ведь это, дядя, все равно, что быть соколом, которого держат на насесте и никогда не берут на охоту.

— Клянусь, ты мальчишка с огоньком! Сейчас видна кровь Лесли: ни дать, ни взять я сам в твои годы, — только у тебя, пожалуй, еще больше безрассудства… Слушай же хорошенько, молодец, что я тебе скажу, — и да здравствует король! Не проходит дня, чтобы нам не давали поручений, исполняя которые можно добыть и славу и деньги. Не думай, что самые рискованные и отважные дела творятся только при свете дня. Я мог бы тебе привести не один пример в роде нападений на замки и захвата пленных, когда некто (я не стану называть его имени) подвергался серьезнейшей опасности и заслужил большие милости, чем самые отчаянные из сорванцов буйного герцога Бургундского. И если его величеству угодно при этом держаться в тени, тем беспристрастнее может он оценить смелые подвиги, в которых он сам не принимает участия. Да, это мудрый монарх и большой политик…

Дорвард несколько минут хранил молчание, после чего тихо, но выразительно сказал:

— Отец Петр часто говорил мне, что подвиги, в которых нет славы, — пагубны… Мне, конечно, нет надобности спрашивать вас, дядюшка, всегда ли согласны с правилами чести эти тайные поручения.

— За кого ты меня принимаешь, племянник? — строго спросил Меченый. — Правда, я не воспитывался в монастыре и не умею ни читать, ни писать, но я — брат твоей матери, я — честный Лесли. Неужели ты думаешь, что я мог бы тебе предложить что-нибудь бесчестное? Славнейший из рыцарей Франции, сам Дюгеклен[26], будь он жив, гордился бы моими подвигами, племянник!

— Я верю вам, дядюшка, я верю каждому вашему слову! — сказал юноша с жаром. — Ведь вы мой единственный родственник. Но правду ли рассказывают, будто у короля здесь, в Плесси, такой странный двор? Правда ли, что при нем нет ни рыцарей, ни дворян и никого из славных вассалов? Правда ли, что свои редкие развлечения он делит со слугами замка и держит тайные советы с самыми темными и неизвестными личностями? Правда ли, что он унижает знать и покровительствует людям низкого происхождения?.. Все это очень странно и мало напоминает его отца Карла, вырвавшего из когтей английского льва покоренную больше чем наполовину английскими завоевателями Францию.

— Ты рассуждаешь, как ребенок, — ответил Меченый. — Посуди сам… Если король даже и пользуется услугами своего цирюльника Оливье в таких делах, которые тот исполнит лучше всякого пэра, то разве не выигрывает от этого государство? Если он поручает всесильному начальнику полиции Тристану арестовать какого-нибудь мятежного гражданина или беспокойного дворянина, то он знает, что приказание его будет сейчас же исполнено, — и делу конец…

А попробуй-ка он дать подобное поручение какому-нибудь графу или герцогу: ведь тот в ответ пришлет ему, пожалуй, вызов. И если, опять-таки, королю угодно доверить какое-нибудь дело Людовику Меченому, который в точности его выполнит, а не великому коннетаблю, который может его испортить, разве, по-твоему, это не доказательство его мудрости? А главное: разве не такой именно властелин и нужен нашему брату, искателю счастья, который должен служить там, где лучше ценят и вознаграждают его труд?.. Да, племянник… Верь мне, Людовик, как никто, умеет выбирать своих приближенных и каждому, как говорится, давать ношу по плечу. Это не то, что король кастильский, погибший от жажды только потому, что возле него не случилось кравчего, чтобы вовремя подать ему напиться… Но что это? Кажется, звонят у святого Мартина? Мне надо спешить в замок. Прощай. Желаю тебе веселиться, а завтра в восемь часов приходи к подъемному мосту и попроси стражу вызвать меня. Да смотри, будь осторожен и держись середины дороги, а не то как раз угодишь в капкан и останешься без руки или без ноги…

С этими словами Меченый поспешно вышел из комнаты, позабыв второпях расплатиться за выпитое вино. С своей стороны хозяин, которого, вероятно, смутили перья, развевавшиеся на шляпе его гостя, а может быть, его грозный меч, не осмелился напомнить ему о его забывчивости.

Квентин, посидев некоторое время в раздумье, решил прогуляться по берегу быстрого Шера. Расспросив предварительно хозяина, по какой дороге можно пройти к речке без риска попасть в западню или в капкан, он отправился в путь, стараясь разобраться в путанице осаждавших его мыслей и остановиться на каком-нибудь решении, ибо свидание с дядей нисколько не рассеяло его сомнений.