Квентин Дорвард рос в таких условиях, которые не могли воспитать в нем ни мягкосердечия ни особых нравственных чувств. Как и все в его семье, он считал охоту единственным развлечением и войну единственным серьезным делом. Всем Дорвардам с детства внушали, что они должны прежде всего стойко выносить несчастья и жестоко мстить своим врагам, истребившим весь их род почти поголовно. Но эта наследственная ненависть смягчалась в Дорвардах их рыцарским благородством и врожденным чувством справедливости; даже в деле мести (единственной доступной их пониманию форме правосудия) они отличались некоторой гуманностью и даже великодушием. Наставления старого монаха, воспринятые Квентином в то время, когда он был болен и несчастен, подействовали на него сильнее, чем это можно было бы ожидать при нормальном состоянии его души и тела, и дали ему некоторое понятие об истинных обязанностях человека. Если же принять во внимание невежественность той эпохи, всеобщее преклонение перед военным званием и самое воспитание Дорварда, то окажется, что он глубже очень многих из своих современников понимал слова «нравственный долг человека».

Свидание с Лесли смутило и разочаровало Квентина. Он так надеялся на дядю!.. В то далекое время не могло быть, конечно, и речи о переписке, но часто случалось, что какой-нибудь пилигрим, странствующий купец или инвалид-воин приносил в Глэн-Гулакин вести о Людовике Лесли. Сколько рассказов выслушивал тогда маленький Дорвард об удачах и несокрушимой храбрости своего дяди. Пылкое воображение мальчика рисовало этого таинственного, счастливого и храброго человека в образе тех славных, воспетых менестрелями[27] рыцарей, которые мечом и копьем завоевывали себе короны и богатых принцесс. И вот теперь ему пришлось развенчать этого прославленного дядю. Он увидел его в настоящем свете, то есть обыкновенным наемником, не хуже и не лучше большинства людей одной с ним профессии, наводнявших в те дни Францию и составлявших одно из бесчисленных бедствий этой страны.

Меченый не был по натуре своей жестоким, но он привык относиться равнодушно к человеческой жизни и людским страданиям. Глубоко невежественный, алчный к добыче и неразборчивый в средствах, он в то же время был щедр, и расточителен, когда дело шло об удовлетворении какой-нибудь из его страстей. Необходимость думать только о себе, о своих личных нуждах и интересах сделала его величайшим эгоистом. О чем бы с ним ни заводили разговор, он сворачивал его постоянно на собственную особу. К этому надо еще прибавить, что узкий круг его обязанностей и удовольствий настолько ограничил горизонт его мыслей, надежд и желаний, что в нем почти угасла одушевлявшая его смолоду жажда славы и подвигов. Короче сказать, Меченый был самый заурядный — невежественный, грубый и себялюбивый — солдат, смелый и неутомимый, но не признававший ничего, кроме разве формального исполнения религиозных обрядов, которые иногда разнообразились веселыми попойками с отцом Бонифацием, первым его приятелем и духовником. Не будь Лесли человеком ограниченным, он мог бы далеко пойти по службе, потому что король, лично знавший каждого стрелка своей шотландской стражи, питал неограниченное доверие к его отваге и преданности.

Хотя Квентин не успел еще присмотреться как следует к своему дяде, он тем не менее был сильно и неприятно поражен тем равнодушием, с которым тот отнесся к гибели семьи своего зятя. Немало удивило его и то, что этому близкому родственнику не пришло даже в голову предложить ему денежную помощь. Между тем, если бы не великодушие дяди Пьера, Квентину пришлось бы очень туго, и он вынужден был бы обратиться к Лесли. Однако, молодой человек был несправедлив, принимая за скупость простой недостаток внимания со стороны своего дяди. Меченый не испытывал в ту минуту нужды, и ему просто не пришло в голову, что у Квентина нет денег, иначе он, конечно, позаботился бы о своем племяннике. Но каковы бы ни были причины такой невнимательности, Дорварду от этого было не легче, и он не раз пожалел, что не поступил на службу к герцогу Бургундскому прежде, чем успел поссориться с его лесничим. «Что бы со мною там ни случилось, — думал Квентин, — по крайней мере, я сохранил бы уверенность в том, что у меня есть верный друг — дядя. Теперь же я лишен и этого последнего утешения. Какой-то купец, человек совсем мне чужой, отнесся ко мне с большим участием, чем родной брат моей матери. Право, можно подумать, что от этого удара, обезобразившего его лицо, он потерял всю свою благородную шотландскую кровь».

Дорвард очень жалел, что ему не удалось расспросить своего родственника о таинственном дяде Пьере, но Меченый так засы́пал его своими расспросами, а большой колокол святого Мартина так неожиданно прервал их разговор, что юноша так и не выбрал для этого удобной минуты.

«Этот старик с виду груб и суров, и язык у него злой, но он великодушен и щедр, — думал Дорвард, — и такой человек стоит черствого и равнодушного родственника… Непременно разыщу его. По крайней мере, он посоветует, как мне быть. Наконец, если ему, купцу, приходится странствовать по чужим краям, отчего бы мне и не поступить к нему на службу: надо полагать, что у него на службе встретится не меньше приключений, чем при дворе короля Людовика».

В то время, как эти мысли пробегали в голове Квентина, он поровнялся с двумя незнакомцами почтенной наружности, очевидно зажиточными турскими гражданами. Дорвард почтительно с ними раскланялся и вежливо спросил, как ему найти дом дяди Пьера.

— Как ты сказал? Чей дом? — переспросил его один из незнакомцев.

— Дяди Пьера, сударь, шелкового фабриканта, который посадил вон ту рощу, — повторил Дорвард свой вопрос.

— Рано же ты пустился по кривой дорожке, приятель! — строго заметил незнакомец, который был ближе к Квентину.

— И плохо выбрал цель для своих дурацких шуток, — еще строже добавил другой. — Турский синдик не привык к такому обращению заезжих бродяг.

Квентин был до крайности удивлен, что такой простой и вежливый вопрос мог так рассердить этих почтенных людей. Он даже не обиделся на грубость ответа и стоял молча, с изумлением глядя вслед удалявшимся незнакомцам. Немного погодя, ему попалось навстречу несколько человек рабочих-виноделов, и он обратился к ним с тем же вопросом. Они стали расспрашивать, какого именно дядю Пьера ему нужно: школьного учителя, угольщика или столяра? Но ни один из этих «дядей Пьеров» не подходил по описанию к тому, которого искал Дорвард. Это рассердило крестьян: им показалось, что шотландец подшучивал над ними, и они с бранью накинулись на него, грозя от слов перейти к делу. К счастью, старик-рабочий, пользовавшийся, по-видимому, некоторым влиянием среди товарищей, остановил их.

— Разве вы не видите по его говору и шутовскому колпаку, что это за птица? — сказал он. — Это какой-нибудь проезжий фокусник или гадальщик, кто их там разберет, и почем знать, какую он может сыграть с нами штуку… Пусть себе идет своей дорогой, а мы пойдем своей. Так-то будет лучше… А ты, брат, коли не хочешь худа, шагай себе с богом и оставь нас в покое с твоим дядей Пьером. Почем мы знаем, может быть, ты так кличешь самого чорта?!

Видя, что сила не на его стороне, Дорвард счел за лучшее молча удалиться. Поселяне, которые в ужасе попятились было от него при одном намеке, что он колдун, теперь, очутившись на почтительном расстоянии, набрались храбрости, стали его ругать и проклинать и запустили в него целым градом камней. Продолжая свой путь, Квентин думал о том, что народ в Турени был, по-видимому, самым глупым, грубым и негостеприимным во всей Франции. Случившееся вскоре событие не замедлило подтвердить это предположение.

На небольшом пригорке, у самого берега быстрого и живописного Шера, росло несколько каштанов, образуя отдельную, очень красивую группу. Возле нее столпилась небольшая кучка крестьян, упорно и пристально глазевших вверх на какой-то предмет, скрытый в ветвях ближайшего к ним дерева.

Юность редко умеет рассуждать к обыкновенно так же легко уступает малейшему толчку любопытства, как гладкая поверхность тихого пруда случайно брошенному в нее камню. Квентин ускорил шаг и, взойдя на пригорок, увидел ужасное зрелище, привлекавшее к себе внимание собравшихся зевак: на одном из каштанов в последних предсмертных судорогах раскачивался повешенный.

— Отчего вы не перережете веревку? — воскликнул юноша, который был так же скор на помощь ближнему, как и на месть за личное оскорбление.

Один из крестьян повернул к нему свое бледное, искаженное страхом лицо и молча указал на вырезанный в коре дерева знак, имевший отдаленное сходство с цветком лилии.

Ничего не понимая во всем этом и мало заботясь о таинственном знаке, Дорвард с легкостью белки взобрался на каштан, вытащил из кармана свой верный «черный нож»[28], неизбежный спутник каждого горца и охотника, и, крикнув вниз, чтобы кто-нибудь поддержал тело, в один миг перерезал веревку.

Но его человеколюбивый поступок произвел на зрителей совершенно неожиданное впечатление. Вместо того, чтобы помочь Квентину, крестьяне были до того испуганы его смелостью, что, словно по команде, разбежались все до единого. Тело, никем не поддержанное, тяжело рухнуло на землю, и Квентин, спустившись с дерева, к прискорбию своему, убедился, что в повешенном уже угасла последняя искра жизни. Тем не менее, он попробовал оживить его: сняв петлю с шеи несчастного, он брызгал ему водой в лицо и делал все, что обыкновенно в таких случаях полагается.

Дорвард так углубился в свое занятие, что забыл обо всем на свете. Громкие крики на непонятном для него языке скоро заставили его очнуться, и не успел он опомниться, как уже оказался окруженным какими-то странными людьми, женщинами и мужчинами, и почувствовал, что кто-то крепко держит его за руку. В тот же миг перед ним сверкнул нож.

— Ах, ты, презренный разбойник! — закричал один из мужчин на ломаном французском языке. — Убил человека, да еще хочешь ограбить!.. Ты поплатишься за это, негодяй!

При этих словах со всех сторон замелькали кинжалы, и Дорвард, оглянувшись, увидел вокруг себя толпу свирепых людей, уставившихся на него, как волки на добычу.

Однако, он не растерялся, и это его спасло.

— Что вы, друзья мои! — воскликнул он. — Если повешенный — ваш друг, то ведь я только что собственными руками перерезал петлю, в которой он висел, и вы гораздо лучше сделаете, если попытаетесь вернуть его к жизни, вместо того, чтобы угрожать невинному, которому он, может быть, обязан своим спасением.

Между тем женщины окружили умершего и старались привести его в чувство теми же средствами, которые раньше пускал в ход Дорвард. Убедившись, наконец, что все их усилия бесплодны, они, по восточному обычаю, подняли отчаянный вопль и принялись в знак печали рвать свои длинные черные волосы. Мужчины последовали их примеру и посыпали головы землей.

Они так увлеклись этой церемонией оплакивания покойника, что совсем позабыли о Дорварде, в невиновности которого их убедила перерезанная веревка. Самым благоразумным для шотландца было бы, конечно, предоставив этим дикарям предаваться на свободе своему горю, поскорее от них уйти, но Дорвард с детства привык презирать опасность, да и любопытство его было сильно задето. Все эти необыкновенные люди носили на головах тюрбаны и колпаки, напоминавшие скорее его собственный головной убор, чем те шапки и шляпы, какие в то время были в употреблении во Франции. Все мужчины были черны лицом, как африканцы, у многих из них были курчавые черные бороды. У двух-трех — по-видимому, начальников — развевались яркие красные, желтые и зеленые шарфы, а в ушах и на шее блестели серебряные украшения. Руки и ноги у всех были голые. Все они, без изъятия, казались очень грязными и оборванными. Дорвард не заметил у них другого оружия, кроме длинных кинжалов, которыми они недавно ему угрожали; только один юноша, очень живой и горевавший больше всех, был вооружен короткой и кривой мавританской саблей, за рукоятку которой он беспрестанно хватался, бормоча невнятные угрозы.

Весь этот беспорядочно столпившийся и предававшийся скорби народ так мало походил на людей, которых Дорварду доводилось до сих пор видеть, что он готов был принять их за «неверных собак», за проклятых сарацин[29], о которых он слышал и читал в романах, как о заклятых врагах каждого благородного рыцаря и каждого христианского государя. Он собирался уже убраться подобру-поздорову подальше от этих опасных людей, как вдруг послышался конский топот, и на мнимых сарацин, взваливших тем временем на плечи тело своего умершего товарища, налетел отряд французских солдат.

В одно мгновенье заунывные вопли перешли в дикие крики ужаса. Труп моментально очутился на земле, а толпа бросилась врассыпную, с змеиной ловкостью и проворством ускользая под брюхом лошадей от направленных в них копий.

— Бей их, гнусных язычников!.. Хватай, коли, руби! — раздался яростный приказ, но беглецы скрылись так быстро, что всадникам удалось свалить с ног и взять в плен только двоих. Один из пойманных был юноша с кривой саблей, сдавшийся лишь после отчаянного сопротивления. Квентина, которому за последнее время так не везло, тоже схватили, несмотря на его яростные протесты, и мгновенно связали. При этом солдаты действовали с уверенностью, которая доказывала, что они привыкли к подобным расправам.

Взглянув на командующего отрядом, от которого он надеялся получить свободу, Квентин признал в нем угрюмого и молчаливого товарища дяди Пьера. В каких бы преступлениях ни обвиняли этих несчастных людей, друг старого купца не мог, конечно, не знать из своего утреннего приключения, что Дорвард не имел с ними ничего общего. Однако, Дорвард далеко не был уверен, захочет ли этот зловещий человек отнестись к нему милостиво и беспристрастно. Поэтому он медлил обратиться к нему за помощью.

Впрочем, ему не пришлось долго раздумывать.

— Эй, вы, Петит-Андрэ и Труазешель! — сказал мрачный начальник отряда, обращаясь к двум своим подчиненным. — Видите эти деревья?.. Я покажу этим нехристям, этим мерзавцам и колдунам, что значит противиться правосудию короля. Долой с коней, ребята, живо за дело!

В одну минуту Труазешель и Петит-Андрэ спешились.

Квентин заметил, что у каждого из них висело на седле по большой связке аккуратно смотанных веревок. Они принялись быстро их разматывать, и на каждой веревке неожиданно оказалась совсем готовая петля. Кровь застыла в жилах Дорварда, когда он увидел три петли, в том числе одну для себя. Он громко окликнул начальника отряда, напомни ему об их недавней встрече, о правах свободного шотландца и о дружественной союзной стране и стал уверять, что не только не имеет ничего общего с этими людьми, но даже не знает, в каких преступлениях их обвиняют. Но тот, к кому он взывал, едва удостоил его взглядом и, не обращая внимания на его слова, повернулся к кучке крестьян, сбежавшихся из любопытства или из желания свидетельствовать против пойманных, и строго спросил их, был ли шотландский молодец с теми бродягами.

— Как же, сударь, не во гнев будь сказано вашей милости, как же! Он-то и перерезал веревку, на которой по приказанию короля вздернули бездельника. И поделом ему, господин прево[30]: так и надо учить этих негодяев, — поспешил ответить один из поселян.

— Я могу поклясться, — вмешался в разговор другой поселянин, — что он был в той банде, которая ограбила скотный двор.

— Что ты, отец! — сказал стоявший поблизости мальчуган. — Тот язычник был черный, а у этого лицо совсем белое. У того были короткие курчавые волосы, а у этого — длинные русые кудри.

— Эх, сынок, мало ли что! — ответил крестьянин. — Ты еще, пожалуй, скажешь, что у того была зеленая куртка, а у этого серая. Но ведь его милости, господину прево, известно, что эти негодяи так же легко меняют свою шкуру, как и платье… Нет, это тот самый.

— С меня довольно и того, что он, как вы сами видели, осмелился пойти против правосудного повеления короля и пытался спасти приговоренного к смерти изменника, — сказал прево, или Тристан Отшельник, как прозвали этого свирепого судью его люди. — Эй, Труазешель и Петит-Андрэ, живо за дело!

— Выслушайте меня, господин начальник! — в смертельном страхе воскликнул юноша. — Не дайте умереть невинному! Мои соотечественники этого так не оставят: они вам отомстят за мою смерть в этой жизни, а в будущей вы дадите ответ самому богу за невинно пролитую кровь.

— Я готов дать ответ в своих поступках, и в этой жизни и в будущей, — холодно ответил прево и левой рукой сделал знак своим подчиненным. В то же время он со злобной улыбкой дотронулся пальцем до своей правой руки, которая была у него на перевязи, вследствие удара, полученного утром от Дорварда.

— Подлец! Негодяй! — вне себя закричал Дорвард. Он понял, что жажда мести была единственной причиной жестокости прево и что ему нечего поэтому ждать пощады.

— Бедняга бредит со страха, — сказал начальник отряда. — Преподай-ка ему напутствие, Труазешель, прежде чем спровадить его на тот свет. Будь ему взамен духовника. Дай ему минуту на благочестивые размышления и немедленно кончай дело… Слышишь? А я еду дальше в объезд. За мной, ребята!

Прево уехал в сопровождении своего отряда, оставив в помощь палачам только нескольких солдат. Несчастный шотландец с отчаянием смотрел вслед отъезжавшим, и, когда, постепенно замирая вдали, замолк топот копыт, в душе его угас последний луч надежды. В неописуемом ужасе он оглянулся вокруг и, несмотря на весь трагизм минуты, был поражен стоическим хладнокровием своих товарищей по несчастью. Сначала они обнаружили большой страх и изо всех сил старались вырваться, но, когда их связали и они убедились, что смерть неизбежна, они стали ждать ее с невозмутимым спокойствием. Мучительное ожидание придавало, может быть, некоторую бледность их загорелым лицам, но не исказило в них ни одной черты и не погасило упорного высокомерия, горевшего в их глазах. Они напоминали пойманных лисиц, которые, истощив в надежде на спасение весь запас своей хитрости, гордо умирают в мрачном молчании, на что не способны ни медведи, ни волки, эти страшные для каждого охотника враги. Они не дрогнули даже тогда, когда люди, оставленные прево, приступили к делу, и, надо заметить, приступили с гораздо большей поспешностью, чем этого требовал даже их начальник. Палачи, очевидно, так привыкли к своему страшному ремеслу, что находили удовольствие в исполнении своих обязанностей…

Труазешель легонько тронул Дорварда за плечо. Петит-Андрэ коснулся его другого плеча и сказал:

— Мужайся, сынок! Раз довелось поплясать, делать нечего: надо плясать веселее. Кстати, и скрипка настроена, — добавил он, потрясая веревкой, чтобы придать больше соли своей остроте.

Квентин посмотрел помутившимся взглядом сперва на одного, потом на другого. Видя, что он их не понимает, приятели стали легонько подталкивать юношу к дереву, уговаривая не падать духом, потому что все будет кончено в один миг.

В эту роковую минуту несчастный еще раз растерянно оглянулся вокруг и громко воскликнул:

— Если здесь есть хоть одна добрая душа, пусть передаст Людовику Лесли, стрелку шотландской гвардии, что его племянник подло убит!

Эти слова были сказаны как нельзя более вовремя, потому что как раз в этот момент, привлеченный приготовлениями к казни, вместе с другими случайными прохожими подоспел один из стрелков шотландской гвардии.

— Берегитесь, ребята! — крикнул он палачам. — Если этот юноша — шотландец, я не допущу, чтобы его предательски повесили!

— Предательски… сохрани бог, господин рыцарь. Мы только исполняем приказ, — ответит Труазешель и потащил Дорварда за руку.

— Чем комедия короче, тем она лучше, — добавил Петит-Андрэ и подхватил осужденного с другой стороны.

Но Квентин, услышав слова, окрылившие его надеждой, изо всех сил рванулся из рук исполнителей закона и в один миг очутился возле шотландского стрелка.

— Спаси меня, земляк! — протягивая к нему свои связанные руки, воскликнул он на своем родном языке. — Именем Шотландии и святого Андрея молю тебя, заступись за меня! Я ни в чем не повинен. Ради спасения твоей души, спаси меня!

— Именем святого Андрея клянусь, что им удастся овладеть тобой, только переступив через мой труп! — сказал стрелок, обнажая меч.

— Перережь мне веревки, земляк! — воскликнул Дорвард. — И я сам еще постою за себя.

Один взмах меча, и пленник очутился на свободе. Неожиданно бросившись на одного из солдат, оставленных прево, он выхватил из его рук алебарду и крикнул:

— Теперь подходите, если посмеете!

Палачи стали перешептываться.

— Скачи скорее за господином прево, — сказал Труазешель, — а я постараюсь их здесь задержать… Эй, стража, к оружию!

Петит-Андрэ вскочил на лошадь и ускакал, а солдаты так заторопились исполнить приказание Труазешеля, что в суматохе упустили и двух других пленников.

Тем временем Труазешель обратился к шотландскому стрелку и вежливо сказал ему:

— Знаете ли вы, сударь, что вы наносите величайшее оскорбление господину прево, вмешиваясь в дело, порученное ему королем, и нарушая ход правосудия? Да и молодому человеку вы едва ли оказываете большую услугу, ибо из пятидесяти случаев быть повешенным, которые ему, вероятно, еще представятся в жизни, он вряд ли хоть раз будет так хорошо подготовлен к смерти, как это было за минуту до вашего необдуманного вмешательства в это дело.

— Если мой соотечественник разделяет это мнение, я готов сейчас же вам его уступить, — ответил с улыбкой стрелок.

— Нет, нет, ради бога, не слушай его! — воскликнул Квентин. — Уж лучше отруби мне голову своим длинным мечом. Я охотнее умру от твоей руки, чем от веревки этого бездельника.

— Вы слышите, как он кощунствует? — сказал исполнитель закона. — Эх, и изменчива же человеческая натура, как подумаешь! Всего минуту назад он был совсем готов отправиться в неведомое путешествие, а теперь, гляди, не хочет и властей признавать.

— Но скажите мне, наконец, в чем провинился этот юноша? — спросил стрелок.

— Он осмелился, — начал торжественно Труазешель, — он осмелился вынуть из петли тело преступника, несмотря на то, что я собственноручно вырезал лилию на дереве, на котором висел казненный.

— Правда ли это, молодой человек? — строго спросил Дорварда стрелок. — И как мог ты решиться на такой поступок?

— О! — воскликнул Дорвард. — В эту страшную минуту я скажу тебе всю правду… Я увидел на суку человека в предсмертных судорогах и из простого чувства сострадания перерезал веревку. В ту минуту я не думал ни о лилиях, ни о левкоях и так же мало намеревался оскорбить французского короля, как и святейшего папу.

— А зачем тебе понадобилось трогать мертвое тело? — спросил стрелок. — Ведь куда ни ступит этот благородный рыцарь прево, он всюду оставляет повешенных; их здесь болтается больше, чем гроздьев в винограднике, и тебе будет немало дела, если ты вздумаешь подбирать за ним его жатву… Ну, да все равно: я все-таки помогу тебе, земляк, насколько буду в силах… Послушайте, исполнитель закона: вы видите, что это ошибка. Надо быть снисходительнее к этому мальчику, да еще чужестранцу. У себя на родине он не привык к такой быстрой расправе, какую здесь завел ваш начальник.

— Это еще не значит, господин стрелок, что у вас на родине в ней не нуждаются, — сказал подоспевший в эту минуту Петит-Андрэ. — Не робей, Труазешель! Сейчас здесь будет сам господин прево, и мы еще посмотрим, захочет ли он выпустить из рук дело, не доведя его до конца.

— В добрый час! — заметил стрелок. — А вот, кстати, и кое-кто из моих товарищей.

Действительно, в то время, как прево въезжал на пригорок со своим отрядом с одной стороны, с другой подскакали галопом пять шотландских стрелков с Людовиком Меченым во главе.

На этот раз Лесли далеко не выказал того равнодушия к родственнику, в котором еще так недавно обвинял его Дорвард. Увидев товарища и племянника в оборонительном положении, он крикнул:

— Спасибо тебе, Кеннингам!.. Джентльмены, на помощь! Этот юноша — шотландский дворянин и мой племянник… Линдсей, Гутри, Тайри, мечи наголо! Марш вперед!

Ожесточенная стычка готова была завязаться, и, несмотря на малочисленность стрелков, еще неизвестно было, на чьей стороне остался бы перевес, так как шотландцы были прекрасно вооружены. Но тут великий прево, — потому ли, что он сомневался в исходе схватки, или потому, что боялся рассердить короля, — сделал знак своим солдатам стоять смирно и, обратившись к Меченому, спросил, на каком основании он, стрелок королевской гвардии, противится приведению в исполнение приговора над преступником.

— Ваше обвинение — ложь! — воскликнул взбешенный Лесли. — Разве казнь преступника и убийство моего племянника имеют что-нибудь общее?

— Ваш племянник может быть таким же преступником, как и всякий другой, — возразил прево, — и каждого иностранца во Франции судят по французским законам.

— Да, но ведь нам, шотландским стрелкам, даны особые привилегии, — ответил Меченый. — Не так ли, друзья?

— Правда, правда! — раздались крики. — Нам даны привилегии. Да здравствует король Людовик! Да здравствует храбрый Лесли! Да здравствует шотландская гвардия! Смерть всякому, кто посягнет на наши привилегии!

— Образумьтесь, господа! — сказал прево. — Не забывайте, какими я облечен полномочиями.

— Не ваше дело нас учить! — воскликнул Кеннингам. — На это у нас есть свое начальство, а судить нас может только король да еще наш капитан, пока великий коннетабль в отсутствии.

— А вешать нас имеет право только наш старый Санди Вильсон, собственный палач шотландских стрелков, — добавил Линдсей. — И дать это право другому значило бы кровно оскорбить Санди, честнейшего из всех палачей, когда-либо затягивавших на висельнике петлю, и наиболее достойного из людей его ремесла.

— Да поймите же вы, наконец, что этот шут не состоит в стрелках и не имеет права пользоваться вашими привилегиями, — сказал прево.

— Он не шут, а мой племянник, — сердито сказал Меченый.

— Но он не стрелок гвардии, — отрезал прево.

Стрелки в смущении переглянулись.

— Не сдавайся, друг! — шепнул Кеннингам Меченому. — Скажи, что он завербован в наш отряд.

— Клянусь святым Мартином, добрый совет! Спасибо, друг, — ответил Лесли тоже шопотом и, возвысив голос, поклялся, что не дальше как сегодня он зачислил племянника в свою свиту.

Это заявление дало делу решительный оборот.

— Хорошо, джентльмены, — сказал прево, отлично знавший, с каким болезненным вниманием относился Людовик к малейшему неудовольствию в рядах его гвардии. — Инструкции велят мне избегать лишних ссор со стрелками, но я все-таки доложу его величеству обо всем, и позвольте вам заметить, что, поступая таким образом, я действую снисходительнее, чем это, может быть, допускает мой долг перед королем.

И он ускакал в сопровождении своей стражи, а стрелки остались на месте, чтобы наскоро обсудить создавшееся положение.

— Прежде всего мы должны обо всем сообщить нашему начальнику лорду Кроуфорду и сейчас же внести молодца в ваши списки.

— Но позвольте, джентльмены, мои достойные друзья и защитники, — сказал нерешительно Квентин, — ведь я еще не решил, поступать мне в вашу гвардию или нет.

— Тогда, братец, решай уж заодно: быть тебе повешенным или нет, — сердито сказал Лесли, — ибо хоть ты мне и племянник, но я не вижу другого средства спасти тебя от виселицы.

Против такого довода возражать было нечего, и Квентину ничего не оставалось, как принять предложение, которое во всякое другое время было бы ему не совсем по сердцу…

— Он сейчас же должен ехать к нам в казармы, — заявил Кеннингам, — потому что только там он будет в безопасности, пока здесь рыщут эти ищейки.

— Не могу ли я, дядюшка, хоть сегодня переночевать в гостинице, где я остановился? — спросил юноша, которому, как и всякому новобранцу, хотелось выиграть хоть одну, последнюю ночь свободы.

— Отчего же нет, племянник, — ответил насмешливо Людовик Лесли, — особенно, если ты хочешь доставить нам удовольствие выловить тебя завтра где-нибудь в канаве, пруду или в одном ив притоков Луары зашитым в мешок, чтоб тебе удобнее было плавать. А дело, наверное, тем и кончится. Ведь недаром же прево улыбался, когда уезжал от нас, — добавил он, обращаясь к Кеннингаму. — Это плохой знак: у него есть что-нибудь на уме.

— Руки коротки! — воскликнул Кеннингам. — Для его сетей мы слишком крупная дичь. Но я все-таки советовал бы тебе сегодня же переговорить с этим чортом Оливье, который всегда был нам другом… Кстати, он раньше прево увидится с королем, потому что завтра бреет его рано утром.

— Это ты правильно говоришь, — сказал Лесли, — да только к Оливье нельзя соваться с пустыми руками, а я, как на грех, гол, что твоя береза в декабре.

— Вроде всех нас, — усмехнулся Кеннингам. — Неужто же Оливье не поверит нам хоть раз на честное слово? За это мы могли бы ему посулить в складчину подарок при первой же получке жалованья. К тому же, если Оливье будет заинтересован в этом деле, наше жалованье не заставит себя долго ждать.

— Ну, ладно! А теперь в замок, ребята! — воскликнул Меченый. — Мой племянник расскажет нам доро́гой, как это его угораздило навязать себе на шею прево, чтобы мы знали, как разговаривать с Кроуфордом и Оливье.