Через несколько дней Людовик получил весьма обрадовавшее его известие, что его любимец и советчик кардинал Балю томится в железной клетке, устроенной таким образом, что заключенный не может в ней даже выпрямиться. Таким образом король был отомщен. Вспомогательные французские войска между тем прибыли, и Людовик утешался мыслью, что хотя они и слишком малочисленны, чтобы противостоять огромной бургундской армии, но все-таки достаточно сильны, чтобы защитить его особу от насилия. Кроме того, он с радостью видел, что может с течением времени воскресить свой излюбленный план брака дочери с герцогом Орлеанским. Что же касается унизительности того положения, в котором он оказался как сюзерен, вынужденный стать под знамена собственного вассала и итти против людей, которых он сам подстрекал к мятежу, оно его весьма мало смущало, и он возлагал все надежды на будущее.

— Удача может взять одну ставку, — сказал он верному Оливье, — но только терпение и мудрость выигрывают игру.

С такими чувствами в один прекрасный день, в конце лета, он сел на коня и выехал из готических ворот Перонны, чтобы присоединиться к бургундской армии. Он относился при этом равнодушно к тому, что участвует в торжественном шествии войск скорее в качестве трофея победителя, чем в качестве самостоятельного государя, окруженного своей гвардией и рыцарством.

Множество знатных дам, бывших в то время в Перонне, разодетых в пышные наряды, теснились на наружных укреплениях города, желая взглянуть на воинов, выступавших в поход. Сюда же графиня Кревкёр привела и Изабеллу, несмотря на все ее отговорки. Дело в том, что Карл настоятельно потребовал, чтобы та, чья рука была назначена наградой победителю, показалась рыцарям, изъявившим готовность участвовать в состязании.

Когда блестящие ряды войск выходили из-под аркады ворот, можно было видеть множество рыцарских знамен и щитов, украшенных новыми девизами, которые говорили о намерении их обладателей сразиться за столь драгоценную награду. На одном ратный конь несся, как ветер, к призовому столбу, на другом пущенная стрела летела к цели; у одного рыцаря на щите было изображено сердце, истекающее кровью, у другого — череп, увенчанный лавровым венком.

Было еще много других девизов, до того замысловатых и хитроумных, что они могли поставить в тупик самого искусного толкователя. Разумеется, каждый рыцарь заставлял гарцевать своего коня и принимал самую щеголеватую позу, проезжая мимо пестрой толпы прелестных дам и девиц, приветствовавших появление воинов улыбками и махавших им платками и покрывалами.

Шотландские стрелки, набранные в большинстве из цвета шотландского народа, вызвали всеобщий восторг своей красотой и роскошным нарядом.

И вот один из чужеземцев осмелился публично заявить о своем знакомстве с графиней Изабеллой, чего не рискнул сделать ни один из самых знатных французских рыцарей. Это был Квентин Дорвард. Проезжая мимо дам, он подал Изабелле на конце копья письмо от ее тетки.

— Клянусь честью, — воскликнул граф Кревкёр, — дерзость этого проходимца совершенно невероятна!

— Вы несправедливы к нему, — возразил Дюнуа, — я могу подтвердить, что он проявил благородство и храбрость, защищая графиню.

— Вы поднимаете слишком много шума из-за пустяков, — заметила Изабелла, краснея от смущения и досады. — Это письмо от моей бедной тетушки, письмо веселое, хотя положение ее, должно быть, ужасное.

— Поделитесь же с нами новостями, которые вам сообщает супруга Дикого Вепря, — предложил Кревкёр.

Графиня Изабелла прочла письмо, в котором ее тетка старалась, по-видимому, утешить себя в совершенном ею необдуманном шаге и оправдать свой сумасбродный поступок в глазах других; она уверяла, что, став женой одного из храбрейших людей своего века, завоевавшего княжество своей личной отвагой, она чувствует себя безмерно счастливой.

Она просила Изабеллу не судить ее Гильома, как она его называла, по слухам, но подождать, пока она лично с ним не познакомится. Конечно, и у него есть свои недостатки, но недостатки, свойственные всем мужественным натурам. Гильом любит выпить лишнее, но и один из ее собственных предков, благородный граф Годфрид, питал такую же слабость к вину. Гильом немного вспыльчив и суров, но разве не таков же был ее блаженной памяти брат, граф Рейнгольд? Он резок на язык, но таковы все немцы; немного самовластен и деспотичен, но разве другие мужчины лучше в этом отношении? Письмо заканчивалось советом племяннице вырваться из-под ига бургундского тирана и надеждой скоро увидеть ее в Люттихе при дворе ее любящей родственницы; все иные существующие между ними маленькие разногласия по вопросу о наследовании графства Круа, писала тетка, могут быть легко и скоро улажены браком между нею, Изабеллой, и сыном Гильома Марка, который, правда, моложе своей будущей невесты, но различие в возрасте не такая уж помеха, как это, может быть, представляет себе Изабелла. Здесь молодая графиня прервала чтение, так как мать игуменья заметила строгим тоном, что это — суета сует, а Кревкёр возмущенно воскликнул:

— Лживая ведьма! Все ее приманки отдают гнилью, как испорченный сыр в крысоловке. Стыд и срам старой дуре!

Графиня Кревкёр с достоинством сделала внушение мужу по поводу его несдержанности.

— Возможно, — сказала она, — что графиня Амелина была введена в заблуждение кажущейся любезностью Марка.

— Любезностью Марка? — продолжал кипятиться граф. — Нет, я снимаю с него всякое обвинение в подобном притворстве. Ждать любезности от него — все равно, что ждать ее от настоящего дикого вепря. Нет, хоть она и дура, но не такая уж гусыня, чтобы влюбиться в поймавшую ее лису, да еще в ее же собственной норе. Но вы, женщины, все на один лад, вам бы только высокопарные фразы… Вот и теперь, например, я убежден, что моя прелестная кузина уже горит нетерпением попасть в рай этой старой дуры и выйти замуж за это кабанье отродье.

— Я не только не способна на такую глупость, — возразила Изабелла, — но теперь вдвойне хотела бы отомстить убийце почтенного епископа. Это освободило бы и бедную тетушку из рук негодяя.

— Наконец-то я слышу голос настоящей Круа! — воскликнул Кревкёр, и о письме больше не было речи.

Однако, читая друзьям послание своей тетки, Изабелла не сочла нужным поделиться с ними содержанием постскриптума[67]; в нем графиня Амелина, описывая свои занятия, сообщала племяннице, что она начала вышивать мужу прелестный камзол с соединенными гербами Круа и Марка, но что теперь принуждена на время оставить эту работу, так как ее Гильом, из политических соображений, намерен в предстоящей битве уступить свое вооружение кому-нибудь из своих приближенных, а сам намерен сражаться под гербом Дюнуа. Кроме того, в письмо был вложен небольшой клочок бумаги с несколькими строчками, написанными другою рукой; о нем графиня также не сочла нужным упомянуть, так как он заключал только следующие слова:

«Если вы не услышите обо мне, считайте меня мертвым, но не недостойным».

Мысль, которую Изабелла гнала до сих пор от себя, как дикую и нелепую, овладела ею теперь с удвоенной силой. Женский ум всегда найдет способы действовать, и Изабелла распорядилась так ловко, что прежде, чем войска выступили в поход, Квентин Дорвард получил обратно послание графини Амелины с отмеченными тремя крестами постскриптумом и припиской:

«Тот, кто не испугался герба Дюнуа, когда он украшал своего доблестного владельца, не отступит перед ним, увидев его на груди тирана и убийцы».

Тысячу раз молодой шотландец осыпал поцелуями и прижимал к груди драгоценные строки, указывавшие ему путь к счастью и славе, открывавшие ему тайну, неизвестную никому, кроме него, и дававшие ему возможность отличить того, чья смерть — и только она одна — позволила бы его надеждам осуществиться. Нечего и говорить, что он принял благоразумное решение глубоко затаить от всех эту драгоценную тайну.

Но он считал необходимым поступить совершенно иначе с сообщением Гайраддина насчет предполагаемой вылазки Марка; он отдавал себе отчет, что если против нее не будут вовремя приняты меры, она может погубить всю союзную армию. Поразмыслив хорошенько, Квентин решил передать это известие не иначе, как лично, и непременно обоим государям вместе, понимая, как опасно было выдать тайну одному Людовику, для шаткой совести которого она могла бы представить сильный соблазн.

Между тем войска продолжали продвигаться вперед и вскоре вступили в Люттихский округ. Здесь бургундская армия или, по крайней мере, та ее часть, которая состояла из беспорядочной шайки грабителей и получила от населения прозвище «головорезов», доказала своим обращением с жителями, что она вполне заслужила свое почетное прозвище. Это обстоятельство сильно повредило делу Карла: мирные крестьяне, которые, вероятно, и не подумали бы вмешаться в эту воину, принуждены были взяться за оружие ради собственного спасения. Отряды крестьян сильно затрудняли движение бургундской армии, нападая на отдельные части и отступая перед главным корпусом; достигнув Люттиха, они присоединились к его мятежным гражданам, увеличив этим ряды защитников города. Напротив, немногочисленное французское войско, состоявшее из отборных солдат, все время, по приказанию короля, соблюдало самую строгую дисциплину. Такой резкий контраст сразу бросился в глаза Карлу и возбудил его подозрения.

Наконец, не встретив на пути серьезных препятствий, союзная армия достигла богатой долины Мааса, расстилающейся вокруг большого и населенного города Люттиха. Здесь союзники убедились, что от Шонвальдского замка не осталось и следов, и узнали, что Гильом Марк, которому нельзя было отказать в знании военного дела, сосредоточил в городе все свои силы с намерением избежать встречи с врагом в открытом поле. Вскоре осаждавшим пришлось на опыте убедиться, как опасна осада хотя бы и не укрепленного, но большого и многолюдного города, когда жители его решились мужественно защищаться.

Часть бургундского авангарда, при виде огромных проломов в стенах города, вообразила, что взять его не представит никакого труда, и ворвалась в одно из предместий с криком: «Бургундия! Бургундия! Бей их! Все наше! Будете помнить Людовика Бурбона!» Но когда солдаты бросились в узкие улицы предместья и рассыпались по ним с целью грабежа, из города неожиданно вышел большой отряд вооруженных граждан, со всей силой обрушившийся на грабителей. Воспользовавшись проломами в стенах, защитники Люттиха вышли из города в нескольких пунктах одновременно, вошли в предместье с разных сторон и ударили на неприятеля и с фронта, и с обоих флангов, и с тыла. Ошеломленные внезапным и сильным отпором, бургундцы почти не защищались, а наступающая ночь произвела еще большее смятение в их рядах.

Когда весть о случившемся достигла герцога Карла, он пришел в неистовую ярость; он решительно отклонил предложение Людовика послать в предместье французов на помощь бургундскому авангарду, которым король хотел успокоить его гнев. Карл решил было итти сам во главе своей гвардии выручать свой авангард; но Эмберкуру и Кревкёру удалось его уговорить предоставить это дело им. Оба знаменитых военачальника немедленно двинулись к месту действия с двух противоположных пунктов и вскоре, отбросив люттихцев, освободили свой авангард, потерявший, не считая пленных, восемьсот человек убитыми и ранеными. Впрочем, пленных оказалось очень немного, так как Эмберкуру удалось освободить большую их часть. Овладев предместьем, он немедленно расставил сильные караулы вокруг всего города. Так как почва в этом месте была очень камениста, то город не был окружен рвом, и городские ворота выходили прямо на предместье. Неподалеку от них в стенах зияли две большие бреши, пробитые после сен-пероннской битвы по приказанию герцога Карла. Теперь они были только наскоро забаррикадированы мятежниками. Как ворота, так и эти бреши были очень удобны для вылазок, поэтому Эмберкур распорядился поставить против тех и других по две пушки и затем вернулся к бургундской армии.

Он нашел войска в полнейшем беспорядке. Дело в том, что главный корпус и арьергард многочисленной армии герцога продолжали подвигаться вперед, и, когда разбитый авангард был обращен в бегство, беглецы столкнулись со своими и произвели в их рядах сильное замешательство. Отсутствие Эмберкура, исполнявшего при армии обязанности генерал-квартирмейстера, еще усилило беспорядок; в довершение всех этих бед, настала черная непроглядная ночь, полил сильный дождь, а местность, на которой должна была расположиться лагерем союзная армия, была болотиста и вся перерезана каналами. Трудно представить себе хаос, воцарившийся в бургундских частях. Начальники не могли найти своих солдат, солдаты тщетно разыскивали своих командиров и знамена. Каждый искал себе пристанище, где мог; израненные и измученные беглецы тщетно взывали о помощи, а находившиеся в арьергарде, не подозревая о бедствии, постигшем их товарищей, рвались вперед, чтобы принять участие в начавшемся разграблении города.

Возвратившись, Эмберкур увидел, что ему предстоит выполнить трудную задачу. Карл, который видел весь этот хаос и даже еще не имел помещения для себя и своей свиты, осыпал упреками Эмберкура, не считаясь с тем, что он же сам, посылая Эмберкура сражаться с люттихцами, оторвал его от работы по размещению войск.

С большим трудом удалось, наконец, занять пригодную виллу какого-то богатого люттихского гражданина и, очистив ее от жильцов, поместить в ней герцога и его свиту.

Эмберкур и Кревкёр распорядились приставить к дому почетный караул из сорока человек, которые, разрушив надворные постройки, соорудили из них огромный костер. Левее от этой виллы, между нею и предместьем, стоял другой загородный дом, окруженный двором и садом, к которому примыкали два или три небольших огороженных поля. Здесь расположился со своей главной квартирой французский король. Сам он никогда не претендовал на знание военного дела и считал себя воином лишь в той мере, в какой ему давали на то право его незаурядный ум и равнодушие к опасности; но он удивительно умел выбирать людей и знал, когда и в чем можно было на них положиться. Итак, этот второй дом был занят Людовиком и его свитой; часть его шотландской гвардии разместилась во дворе, в надворных строениях и под навесами, защищавшими людей от непогоды; остальные расположились бивуаком в саду. Прочие французские войска находились в полном порядке поблизости.

Дюнуа и Кроуфорду, с помощью нескольких старых солдат, среди которых Меченый выделялся своим усердием, удалось, засыпав рвы, разрушив стены и проломив изгороди, устроить на случай тревоги свободное сообщение между всеми частями войск.

Между тем Людовик счел необходимым отправиться без дальнейших церемоний в главную квартиру герцога Бургундского, чтобы осведомиться о дальнейшем плане кампании и о том, какого рода содействия ожидает Карл от французских войск. Прибытие короля послужило поводом к созыву чего-то вроде военного совета, о чем иначе Карл, горевший желанием поскорей начать бой, по всей вероятности, и не вспомнил бы.

Тут-то Квентин Дорвард и потребовал, чтобы его допустили к обоим государям, ссылаясь на то, что он имеет им сообщить весьма важную тайну. Ему без особого труда удалось добиться этого, и каково же было удивление Людовика, когда он выслушал краткий, по вполне обстоятельный рассказ Квентина о намерении Марка сделать вылазку и напасть на осаждающих под видом французских солдат и под французскими знаменами. По всей вероятности, Людовику было бы гораздо приятнее выслушать это важное сообщение наедине, и кто знает, какое употребление он бы ему сделал, но так как тайна была открыта и сделалась известной герцогу, королю оставалось только заметить, что, «верно или ложно это известие, оно, во всяком случае, заслуживает серьезного внимания».

— Ничуть не бывало, — возразил герцог небрежно. — Если бы подобный план действительно существовал, я бы узнал о нем не от шотландского стрелка.

— Как бы то ни было, — ответил Людовик, — прошу вас, любезный брат, и ваших начальников помнить, что в предотвращение печальных последствий подобной атаки я на всякий случай прикажу моим солдатам перевязать себе руки белыми шарфами… Дюнуа, присмотри, чтобы это было немедленно исполнено. Разумеется, — добавил он, обернувшись к герцогу, — если наш брат и предводитель не имеет ничего против.

— Ровно ничего, если только французское рыцарство не побоится получить в будущем прозвище рыцарей ордена «Женской сорочки».

— Что же, прозвище вполне подходящее, — заметил Ле Глорье, — если принять во внимание, что наградой за храбрость назначена женщина.

— Хорошо сказано, — одобрил шута Людовик. — Покойной ночи, любезный брат, я ухожу надеть доспехи. Кстати, что бы вы сказали, если бы я собственноручно завоевал прелестную графиню?

— Только то, что в таком случае вашему величеству пришлось бы сделаться настоящим фламандцем, — ответил герцог изменившимся голосом.

— Я не могу быть фламандцем больше, чем я есть, — произнес Людовик самым искренний тоном. — Не знаю только, какие доказательства будут достаточно убедительны для моего любезного брата.

Герцог ограничился тем, что пожелал королю доброй ночи тоном, напоминавшим фырканье пугливого коня, которого всадник поглаживает, прежде чем вскочить в седло.

— Я простил бы ему все его лицемерие, если бы он не считал меня дураком, способным поверить его заигрываниям, — сказал герцог Кревкёру, когда за королем закрылась дверь.

Между тем, Людовик, вернувшись к себе, стал совещаться с Оливье.

— Этот шотландец, — сказал он своему верному слуге, — представляет собою редкую смесь хитрости и простодушия: я просто не знаю, что мне и думать о нем. Чорт возьми, какая это была непростительная глупость взять да и выложить этот план вылазки при Карле, при Кревкёре и при всей компании вместо того, чтобы потихоньку шепнуть мне его на ушко! Тогда у меня был бы, по крайней мере, выбор, как действовать: поддерживать или расстроить этот план.

— Нет, государь, оно и лучше, что так вышло, — возразил Оливье. — В вашей свите немало таких людей, которые сочли бы бесчестным изменить бургундцу и перейти на сторону Марка.

— Ты прав, Оливье, дураков на свете много, а нам с тобой в настоящую минуту некогда было бы деньгами и подарками успокаивать их щепетильность. Будем честными людьми, Оливье, и добрыми союзниками Бургундии, по крайней мере, на эту ночь; время еще доставит нам случай отыграться. Ступай, скажи, чтобы никто не снимал оружия, да передай мой приказ, чтобы в случае надобности войска стреляли в тех, кто будет кричать: «Франция и Монжуа! Сен-Дени!» — так же смело, как если бы они палили в самого сатану с его адом. Я тоже лягу в доспехах. Да передай от меня Кроуфорду, чтоб он поставил Квентина Дорварда на самый передовой пост караульной цепи. Пусть-ка он первый воспользуется всеми выгодами, какие может представить для него эта вылазка, так как он первый о ней сообщил. Если ему удастся выйти невредимым, его счастье. Но главное — позаботься о Марцие Галеотти: пусть он останется позади, в самом безопасном месте: он безрассудно отважен и хочет быть одновременно и философом и воякой. Смотри же, ничего не забудь, Оливье… Покойной ночи…