Вскоре над огромным станом, расположившимся под стенами Люттиха, воцарилась мертвая тишина. Некоторое время еще слышались голоса сменявшихся часовых и возгласы перекликавшихся солдат, потерявших свои части и товарищей; эти крики доносились из мрака, как лай заблудившихся собак, разыскивающих своих хозяев. Но, наконец, усталость после утомительного дневного перехода взяла свое; отбившиеся люди приютились где кто мог, и вскоре все погрузились в глубокий сон в ожидании утра, которого многим не суждено было увидеть. На ногах остались только измученные солдаты почетного караула, охранявшие помещения герцога и короля.

Но Квентин Дорвард не спал. Уверенность, что он один владеет средством узнать Марка в общей сумятице, воспоминание о той, которая дала ему в руки это средство и тем самым окрылила его надежды, мысль о предстоящей смертельной опасности, из которой он надеялся выйти победителем, — все это гнало сон от его глаз и так напрягало его возбужденные нервы, что он не чувствовал ни малейшей усталости.

Поставленный по особому приказанию короля на передовой пост между французским лагерем и городом, приходившимся значительно правее предместья, Дорвард изо всех сил напрягал зрение и слух, чтобы уловить малейший звук или движение в осажденном городе. Но башенные часы, одни за другими, пробита три часа пополуночи, а кругом было по-прежнему тихо, как в могиле. Квентин уже решил, что вылазка отложена до рассвета, как вдруг ему показалось, что он слышит какой-то смутный гул. Он прислушался; шум продолжался, но доносился так слабо и неясно, что его можно было принять и за шелест листьев в дальней роще или за журчанье ручья, вздувшегося после недавнего дождя.

Когда эти звуки стали усиливаться и, как Квентину показалось, приближаться к занимаемому им посту, он счел своим долгом как можно осторожнее отступить и окликнуть дядю, который, на случай тревоги, был поставлен неподалеку во главе небольшого отряда стрелков. В один миг шотландцы оказались на ногах, не производя ни малейшего шума. Минуту спустя во главе отряда стоял уже лорд Кроуфорд, который, отправив гонца разбудить короля и его свиту, приказал своим людям как можно тише отступить за сторожевой огонь, чтобы свет их не выдал. Глухой гул, который, казалось, все приближался, теперь смолк, и вслед за тем раздался топот толпы, подходившей к предместью.

— Лентяи бургундцы спят на своих постах, — прошептал старый лорд. — Беги-ка в предместье, Кеннингам, да разбуди этих туполобых быков.

— Ступайте в обход, — вмешался Квентин, — потому что, если слух меня не обманывает, мы отрезаны от предместья сильным отрядом.

— Верно, верно, Квентин! — сказал Кроуфорд. — Ты настоящий солдат, хоть и молод. Должно быть, они остановились, поджидая других. Чего бы я не дал, чтобы знать, где они!

— Я подползу к ним ближе, милорд, и постараюсь разведать, — вызвался Квентин.

— Ступай, сынок, у тебя острый глаз и тонкий слух… Только будь осторожен… я ни за что не хотел бы потерять тебя.

Квентин, с мушкетоном наготове, стал осторожно пробираться по полю, которое он тщательно осмотрел накануне; он полз все вперед, пока не убедился, что неподалеку, прямо перед ним, между квартирой короля и предместьем, стоит огромный неприятельский отряд, а впереди, совсем близко к первому, — другой, поменьше. Молодой шотландец слышал даже, как люди шептались между собой, как бы совещаясь, что им делать дальше. Затем от передового отряда отделились два или три человека, должно быть для разведки, и двинулись прямо на него. Когда они подошли совсем близко, Квентин, убедившись, что ему все равно не уйти незамеченным, громко окликнул их:

— Кто идет?

— Лют… то есть Франция! — ответил чей-то голос.

В тот же миг Квентин выстрелил. Раздался стон, кто-то упал, и Квентин под огнем пушенных наудачу ему вслед выстрелов, убедивших его, однако, что отряд был очень велик, пустился бежать со всех ног и вскоре отдал отчет лорду Кроуфорду.

— Прекрасно, прекрасно, мой милый! — похвалил его Кроуфорд. — А теперь, братцы, марш во двор главной квартиры. Неприятель слишком силен, чтобы нам сталкиваться с ним в открытом поле.

Стрелки, согласно приказанию, заняли двор и сад виллы и нашли здесь все в величайшем порядке, а короля — готовым сесть на коня.

— Куда вы, ваше величество? — спросил его Кроуфорд. — Вам будет всего безопаснее здесь, со своими.

— Нет, нет, — возразил Людовик, — мне надо быть у герцога. В эту критическую минуту мы должны убедить его в нашей верности, иначе нам придется иметь дело и с люттихцами и с бургундцами.

И, вскочив на коня, король велел Дюнуа принять командование над французскими войсками, а Кроуфорду со стрелками — отстаивать виллу в случае нападения неприятеля. Затем он приказал немедленно послать за четырьмя полевыми орудиями, оставшимися в полумиле расстояния, в арьергарде, постараться удержать позицию, пока прибудет артиллерия, но ни в каком случае самим не начинать сражения. Покончив с этими распоряжениями, король, в сопровождении небольшой свиты, поскакал в квартиру герцога.

Промедление неприятельского отряда, давшее возможность королевским войскам подготовиться к обороне, было вызвано простой случайностью. Квентин своим выстрелом уложил на месте владельца дома, занятого французами. Человек этот служил проводником отряду, который должен был атаковать главную квартиру Людовика, и очень возможно, что, если бы не эта случайность, нападение удалось бы.

Дорвард, по приказанию короля, сопровождал его к герцогу. Они застали Карла в состоянии неистового бешенства, которое почти лишало его возможности исполнять обязанности полководца. А между тем, положение войск герцога становилось очень серьезным, и властная рука была теперь крайне необходима. На левом фланге, в предместьи, завязалась ожесточенная битва; в центре произошло нападение на главную квартиру Людовика: третья колонна мятежников, гораздо многочисленнее двух первых, вышла из дальнего пролома в стене и, пробравшись в обход по знакомым горожанам тропинкам через виноградники и поля, ударила на правый фланг бургундской армии. Испуганные криками: «Франция!» и «Монжуа! Сен-ДениI», сливавшимися с другими: «Люттих!» и «Вепрь!», и заподозрив измену со стороны французов, бургундцы до того растерялись, что почти не оказывали сопротивления. Между тем, герцог с пеной у рта ругал и проклинал своего сюзерена и всех его присных и, наконец, отдал приказ стрелять во все французское, черное или белое — безразлично, намекая этими словами на белые повязки своих союзников.

Прибытие короля в сопровождении Людовика Меченого, Квентина и десятка двух, не больше, стрелков восстановило доверие Карла к Франции. Эмберкур, Кревкёр и другие славные бургундские военачальники устремились к полю битвы, и пока одни собирали и двигали войска арьергарда, еще не успевшие поддаться панике, другие бросились в самый разгар свалки, стараясь во что бы то ни стало восстановить порядок.

Сам герцог сражался впереди, колол и рубил наряду с простыми солдатами. Таким образом армия мало-помалу была приведена в порядок, и по неприятелю был открыт артиллерийский огонь. В свою очередь и Людовик с выдержкой истинного военачальника отдавал такие толковые и разумные распоряжения и делал это с таким спокойствием и самообладанием, что даже бургундские начальники охотно исполняли его приказания.

Поле сражения представляло теперь ужасное зрелище. На левом фланге — предместье после отчаянной стычки было охвачено пламенем, но это море огня не мешало врагам с ожесточением оспаривать друг у друга пылавшие развалины. В центре французские войска, атакованные многочисленным неприятелем, поддерживали такой непрерывный и дружный огонь, что на вилле было светло, как днем. На правом фланге исход битвы был сомнителен: то мятежники, то бургундцы одерживали верх, смотря по тому, подходило ли подкрепление из города к мятежникам, или из арьергарда к бургундской армии. Бой длился уже три часа без перерыва, когда, наконец, стала заниматься заря, которой с нетерпением ждали осаждавшие.

К этому времени неприятель стал, видимо, ослабевать; к тому же, с того места, где была расположена главная квартира Людовика, раздался пушечный выстрел.

— Наконец-то орудия прибыли! — воскликнул король. — Теперь мы удержим позицию. Скачите и передайте от меня Дюнуа, — добавил он, обращаясь к Квентину и Меченому, — чтобы он двинул на правый фланг все войска, кроме небольшого отряда, необходимого для защиты виллы, и постарался бы отрезать этих тупоголовых люттихцев от города, откуда они получают все новые подкрепления.

Дядя с племянником понеслись к Дюнуа и Кроуфорду, которым давно уже надоели оборонительные действия и которые с восторгом выслушали приказание короля. Минуту спустя оба, во главе двухсот молодых рыцарей с их свитой и оруженосцами и большей части шотландской гвардии, двинулись вперед через поле, усеянное убитыми и ранеными, заходя с тыла к тому месту, где между главными силами мятежников и правым крылом бургундской армии шла жаркая схватка. Наступивший рассвет дал им возможность заметить, что из города вышло новое подкрепление.

— Клянусь небом, — обратился Кроуфорд к Дюнуа, — если бы я не видел тебя своими собственными глазами здесь, рядом со мной, я бы подумал, что ты там, между этими разбойниками командуешь, размахивая палицей… Только там ты как будто немного покрупнее, чем на самом деле. Уверен ли ты, что это не твоя тень или двойник, как говорят фламандцы?

— Двойник? Что за глупости! — сказал Дюнуа. — Но я вижу там негодяя, осмелившегося украсить свой шлем и щит моим гербом. Такая дерзость не пройдет ему даром!

— Во имя всего святого, монсеньор, предоставьте мне отомстить за вас! — взмолился Квентин.

— Тебе, молодой человек? — изумился Дюнуа. — Поистине, весьма скромная просьба. Нет, нет, такие дела не допускают замены. — И, повернувшись в седле, он скомандовал окружающим: — Французские рыцари, сомкните ряды, копья наперевес! Проложим путь лучам восходящего солнца сквозь ряды люттихских и арденнских свиней, осмеливающихся рядиться в наши древние доспехи!

Французы ответили громким кличем:

— Дюнуа! Да здравствует храбрый Дюнуа! Орлеан, на выручку!

И вслед за своим доблестным вождем они устремились на неприятеля.

Но и враги оказались не робкого десятка. Огромный отряд, который атаковали французы, состоял (за исключением нескольких человек предводителей, бывших на конях) из одной только пехоты. Первый ряд, примкнув копья к ноге, выставил их вперед, второй слегка пригнулся, а третий выдвинул ряд копий над головами товарищей, и в таком виде вся эта масса в целом походила на гигантского ощетинившегося ежа.

Только немногим удалось прорваться сквозь эту железную стену, и в числе этих немногих был Дюнуа; пришпорив коня, он заставил благородное животное сделать скачок футов в двенадцать и, очутившись среди рядов неприятеля, устремился к наглому самозванцу. Велико было его изумление, когда он заметил Квентина, дравшегося рядом с ним. Молодость, беззаветная отвага и твердая решимость победить или умереть поставили юношу в один ряд с лучшим рыцарем Европы, каким в ту эпоху считался Дюнуа.

Их копья вскоре переломились, но ландскнехты не могли устоять под ударами тяжелых мечей, тогда как закованные в сталь кони и всадники оставались почти нечувствительными к ударам вражеских копии. В то время как Дюнуа и Дорвард старались наперебой друг перед другом пробиться вперед к тому месту, где воин, самовластно присвоивший себе герб Орлеанов, распоряжался, как храбрый и опытный предводитель, Дюнуа вдруг увидал немного поодаль кабанью голову и клыки, обычный головной убор Марка, и крикнул Квентину:

— Ты заслужил честь вступиться за герб Орлеанов! Я поручаю тебе это дело! Меченый, помоги племяннику! Но чтобы никто не смел перебивать дорогу Дюнуа в охоте на Дикого Вепря!

Нечего и говорить, с какою радостью Квентин ухватился за это предложение, и оба бросились прокладывать себе путь, каждый к своей цели. За тем и за другим последовало по нескольку всадников из тех, кто были в состоянии драться наравне с ними.

К этому времени колонна, на выручку которой спешил Марк, задержанный теперь внезапной атакой Дюнуа, потеряла все преимущества, какие ей удалось приобрести за ночь. С наступлением дня в рядах бургундцев был восстановлен порядок, и на их стороне оказался перевес, который им давало строгое соблюдение дисциплины. Мятежники были отброшены, обратились в бегство и, столкнувшись с товарищами, у которых шла яростная схватка с французами, произвели страшное смятение в их рядах. Теперь поле сражения представляло картину невообразимого хаоса: кто еще дрался, кто бежал, кто преследовал бегущих, и весь этот живой поток катился к стенам города, вливаясь в широкую, незащищенную брешь, откуда была сделана вылазка.

Квентин прилагал сверхчеловеческие усилия, чтобы настигнуть Марка в этой общей свалке и не потерять его из виду. Окруженный отборным отрядом ландскнехтов, двойник Дюнуа старался словом и примером остановить беглецов и воодушевить их на новую битву. Людовик Меченый с несколькими товарищами ни на шаг не отставал от Квентина, дивясь отваге юноши.

Наконец, уже у самой бреши Марку удалось на минуту задержать беглецов и отбросить первые ряды преследователей. Он был вооружен железной палицей и с головы до ног забрызган кровью, так что трудно было даже различить на его щите рисунок герба, вызвавшего возмущение Дюнуа.

Теперь Квентин мог приблизиться к нему без особого труда, так как занятая им высокая позиция и размахи его страшной палицы заставили большинство нападавших искать более безопасного места для атаки, чем эта брешь с ее неукротимым защитником. Но Квентин, который во что бы то ни стало добивался победы именно над этим противником, недолго думая, соскочил с лошади у самого подножья бреши и, оставив на произвол судьбы благородное животное, бросился вперед, чтобы помериться силами с Вепрем Арденнским.

Как будто предугадав его намерение, Марк с поднятой палицей повернулся к нему. Еще миг, и они бы сшиблись; но вдруг громкий крик торжества, смешанный с воплями ужаса и отчаяния, возвестит, что осаждающие ворвались в город с противоположной стороны и зашли в тыл защитникам бреши. Собрав вокруг себя товарищей, Марк покинул находившуюся теперь под угрозой позицию и начат отступать к той части города, откуда можно было переправиться через Маас. Плотно сомкнувшиеся вокруг него ряды его ландскнехтов составляли целый отряд прекрасно дисциплинированных солдат, которые никому не давали пощады, но зато и сами на нее не рассчитывали. В эту критическую минуту они двигались в величайшем порядке, так что первые ряды занимали всю ширину улицы, приостанавливаясь иногда, чтоб оттеснить преследователей, из которых многие занялись грабежом ближайших домов.

Очень возможно, что Марку, присвоившему чужие доспехи, и удалось бы ускользнуть неузнанным теми, кто ценою его головы хотел купить знатность и славу, если бы за ним не гнались по пятам Квентин, его дядя и несколько товарищей. При каждой остановке ландскнехтов между ними и стрелками завязывалась жаркая схватка, и всякий раз Квентин пытался проложить себе путь к Марку; но Арденнский Вепрь, убедившись в необходимости отступления, видимо, избегал встречи с молодым шотландцем. Между тем, улицы представляли потрясающую картину разгрома. Со всех сторон нестись рыдания и крики женщин, стоны и вопли испуганных жителей, познакомившихся теперь на опыте с солдатской разнузданностью; эти звуки, вместе со звоном оружия и шумом битвы, сливались в какой-то адский концерт.

Как раз в ту минуту, когда Гильом Марк, продолжая отступать среди всего этого ада, поравнялся с дверью небольшой часовни, раздались новые оглушительные крики: «Франция! Франция!» «Бургундия! Бургундия!» Эти крики неслись с противоположного конца узенькой улицы и возвещали, что мятежникам отрезай последний путь к отступлению.

— Конрад, — крикнул Марк, — бери людей, ударь на тех молодцов и постарайся пробиться; со мною кончено: Вепря затравили. Но я еще чувствую в себе достаточно силы, чтобы отправить гонцами в преисподнюю нескольких человек из этих шотландских бродяг.

Конрад повиновался и с небольшой горстью уцелевших ландскнехтов бросился к противоположному концу улицы в надежде прорваться сквозь ряды неприятеля. Возле Марка осталось человек шесть отборных молодцов, решившихся умереть вместе со своим предводителем. Они очутились лицом к лицу со стрелками, которых было разве немногим больше.

— Вепрь! Вепрь! — громовым голосом крикнул отважный разбойник, потрясая своей палицей. — Эй, вы, шотландские дворянчики, кто из вас желает добыть графскую корону?.. Кто сразится с Вепрем Арденнским? Кажется, вы ее жаждете, молодой человек? Но, как и всякую награду, ее надо сперва заслужить!

Квентин почти не мог расслышать слов, звучавших глухо под спущенным забралом, но не ошибся в значении жеста, сопровождавшего их. Он едва успел только крикнуть дяде и товарищам, чтоб они, если они честные люди, посторонились, как Марк, точно тигр, одним прыжком бросился на него с поднятой палицей, рассчитав свой прыжок таким образом, чтобы усилить удар всей тяжестью своего тела. Но ловкий и проворный шотландец отскочил в сторону и увернулся от страшной палицы, которая наверно уложила бы его на месте.

Еще мгновение, и они схватились, как волк с волкодавом. Товарищи стояли кругом, наблюдая борьбу, но никто не посмел принять в ней участие, так как Меченый громогласно потребовал для племянника честного поединка, утверждая, что, будь его противник силен, как Уэллес[68], он и тогда бы не усомнился в благоприятном для молодого шотландца исходе схватки.

И действительно, юноша оправдал доверие опытного воина. Несмотря на то, что удары озверевшего разбойника падали с силой ударов молота по наковальне, ловкость молодого стрелка помогала ему уклоняться от них, а его умение владеть мечом давало ему перевес над противником. Вскоре Марк стал видимо ослабевать, а место, на котором он стоял, превратилось в лужу крови. Тем не менее, Арденнский Вепрь продолжал сражаться с прежней отвагой и неутомимой энергией, и победа Квентина казалась еще весьма сомнительной, как вдруг чей-то женский голос окликнул его по имени.

— Помогите, помогите, во имя неба! — кричала женщина.

Квентин повернул голову и сразу узнал Гертруду Павильон. Ее тащил французский солдат, один из тех, которые выломали дверь часовни и захватили, как добычу, скрывшихся там перепуганных женщин.

— Подожди меня одну минуту! — крикнул Квентин Марку и бросился спасать молодую девушку от грозившей ей страшной опасности.

— Я никого не жду! — ответил Марк, потрясая палицей, и начал отступать, вероятно, очень довольный, что избавился от такого опасного противника.

— Но меня ты подождешь, — возразил Меченый. — Я не допущу, чтобы моего племянника оставили в дураках! — И с этими словами он бросился на Марка со своим двуручным мечом.

Между тем, Квентин убедился, что освобождение Гертруды было далеко не такой легкой задачей, как он полагал. Ее похититель, поддерживаемый товарищами, решительно не желал отказаться от своей добычи; а когда Квентин, с помощью двух-трех земляков все-таки настоял на своем и, наконец, освободил Гертруду, они с нею оказались одни в опустевшей улице: счастливый случай, которым только что поманила его судьба, был упущен безвозвратно. Совершенно позабыв о беспомощном положении своей спутницы, он, как гончая за оленем, бросился было по следам Дикого Вепря, но Гертруда уцепилась за него с криком:

— Заклинаю вас именем вашей матери, не покидайте меня! Если вы честный человек, защитите меня!

Это был вопль отчаяния, против которого нельзя было устоять. Проклиная ее в душе, Квентин повел Гертруду в дом Павильона. Он с горечью думал о том, что ему приходится распроститься с надеждами, поддерживавшими его силы в этот страшный кровавый день, которые уже были, казалось, так близки к осуществлению. К дому синдика он подоспел как раз во-время, чтобы спасти как дом, так и самого Павильона от неистовства разнузданных солдат.

Тем временем король и герцог Бургундский въезжали в город верхом через одну из брешей. Оба были в полном вооружении, но герцог был весь с ног до головы забрызган кровью и бешено шпорил коня, тогда как Людовик ехал торжественным шагом, подобающим предводителю пышной процессии. Они немедленно разослали гонцов с приказанием прекратить разграбление города и собрать рассыпавшиеся по улицам войска, а сами повернули к собору, чтобы защитить от солдат именитых граждан, искавших там убежища, и отслужить торжественную обедню, после которой предполагалось созвать военный совет.

В это самое время лорд Кроуфорд, который, как и все начальники частей, разъезжал по городу, собирая своих подчиненных, на повороте одной из улиц, ведущих к Маасу, столкнулся с Людовиком Лесли, направлявшимся к реке. Меченый шел не спеша, держа за окровавленные волосы человеческую голову.

— Это ты, Людовик? — удивился старый военачальник. — Куда ты тащишь эту падаль?

— Это, собственно говоря, работа племянника, которую я только докончил, — объяснил стрелок. — Вот этот молодчик, которого я отправил к праотцам, просил меня бросить его голову в Маас (престрашные бывают фантазии у людей, когда курносая[69] наложит на них свою костлявую лапу). Что делать, всякому свой черед! И нам когда-нибудь придется проплясать с ней в паре.

— И ты собираешься бросить эту голову в Маас? — спросил Кроуфорд, присматриваясь к ужасному трофею.

— А то как же? — ответил Людовик Лесли. — Не годится отказывать умирающему в его последней просьбе, не то, говорят, его дух будет тревожить человека во сне. А я, не стану скрывать, люблю крепко спать по ночам.

— Ну, так на этот раз тебе придется повозиться с этим духом, приятель, — сказал старый лорд. — Клянусь честью, эта голова стоит гораздо дороже, чем ты воображаешь. Ступай за мной… без возражений… марш!

— Что же — итти так итти, — пробормотал Меченый. — Ведь, в сущности, я и не давал ему обещания, потому что, правду сказать, он был уже без головы, прежде чем успел договорить свою просьбу… И уж если я не испугался его живого, так не испугаюсь и мертвого. К тому же мой куманек, монах Бонифаций, не откажется ссудить меня пузырьком святой воды.

Когда в люттихском соборе была отслужена торжественная обедня и в разгромленном городе водворилось сравнительное спокойствие, Людовик и Карл, окруженные своими вельможами, приготовились выслушать донесения о совершенных в этот день подвигах, с тем чтобы назначить каждому награду по заслугам. Первым был вызван тот, кто имел право требовать приза, то есть руки графини Круа вместе с ее короной и графством. Каково же было всеобщее изумление, когда претендентов, к их собственному искреннему огорчению, явилась целая толпа, причем каждый был убежден, что он-то и заслужил желанную награду. Во всем этом крылась какая-то необъяснимая тайна. Кревкёр показал кабанью шкуру, совершенно такую, какую обыкновенно носил Марк, Дюнуа — исковерканный щит с гербом Арденнского Вепря, и другие воины представили такие же доказательства того, что Марк был убит ими, что епископ отомщен и что они заслужили обещанную награду.

Между претендентами поднялись шумные споры, и Карл, внутренне каявшийся в своем опрометчивом обещании, ставившем в зависимость от случайности судьбу прелестнейшей из его подданных, уже стал надеяться, что ему удастся благополучно отделаться, признав незаконными все эти притязания, как вдруг сквозь толпу протеснился Кроуфорд. Он вел за собой переконфуженного Людовика Лесли, упиравшегося, как дворовый пес, которого тащат на веревке.

— Прочь! Все прочь с вашими копытами, шкурами и крашеным железом! — крикнул старый воин. — Только тот, кто своей рукой убил Вепря, может показать его клыки.

С этими словами он бросил на пол окровавленную голову Марка, челюсти которого по своему устройству несколько напоминали, как уже было упомянуто, челюсти зверя, имя которого он носил. Все, кто только когда-нибудь видел Дикого Вепря, сейчас же признали его голову. Карл сидел молча, угрюмый и недовольный.

— Кроуфорд, — сказал Людовик, — значит, награду заслужил один из моих верных шотландцев?

— Точно так, ваше величество, Людовик Лесли, по прозванию Меченый, — ответил старый лорд.

— Но дворянин ли он? — осведомился герцог. — Благородного ли происхождения?.. Эго первое и самое главное из поставленных мною условий.

— Нельзя не сознаться, что он довольно-таки неотесанный чурбан, — ответил Кроуфорд, поглядывая на сконфуженную и неуклюжую фигуру стрелка, — но, тем не менее, я ручаюсь, что он такого же древнего и благородного рода, как любая из бургундских или французских знатных фамилий.

— В таком случае, дело кончено, — произнес герцог. — Придется прелестнейшей и самой богатой бургундской наследнице стать женой простого наемника или окончить жизнь в монастыре… А ведь она — единственная дочь нашего верного Рейнгольда Круа… Что делать, я слишком поторопился.

Чело герцога покрылось облаком грусти, к великому удивлению его приближенных, не привыкших видеть, чтобы Карл сожалел о последствиях раз принятого им решения.

— Минуту терпения, ваша светлость, — сказал старый лорд, — и вы убедитесь, что дело еще не так худо, как кажется. Выслушайте только этого воина… Ну, что же ты?.. Говори, приятель! Что же ты молчишь, чорт бы тебя побрал, — добавил старик, обращаясь к стрелку.

Но храбрый солдат, умевший выражаться довольно связно, беседуя с Людовиком, к которому он привык, решительно не был в состоянии изложить свое решение перед таким блестящим собранием. Повернувшись боком к обоим монархам, он издал какой-то хриплый звук, напоминавший ржание, и мог только выговорить: «Саундерс Суильджо…» Остальное застряло у него в горле.

— С разрешения вашего величества и вашей светлости, я берусь объясниться за моего земляка и старого товарища, — сказал Кроуфорд. — Дело, изволите ли видеть, вот в чем. Один колдун предсказал ему еще на родине, что благоденствие его семьи устроится через женитьбу. Но так как он вроде меня порядком поистрепался с годами, притом же больше любит кабачок, чем дамскую гостиную, и вообще при своих казарменных вкусах и наклонностях чувствовал бы себя совсем не на месте в качестве супруга графини Круа, он решил последовать моему совету и уступить все приобретенные им права тому, кто, в сущности, и есть настоящий победитель Дикого Вепря, а именно — своему племяннику, сыну сестры.

— Это честный и сметливый юноша, — заметил король, очень довольный, что такой богатый приз достается человеку, на которого он рассчитывал иметь влияние. — Если бы не он, неизвестно, как бы еще кончился для нас этот день. Это он предупредил нас насчет предполагавшейся вылазки.

— В таком случае, — сказал Карл, — я его должник, потому что усомнился в его правдивости.

— Я, с своей стороны, могу засвидетельствовать его храбрость, — прибавил Дюнуа.

— Но если дядя считается дворянином в своей Шотландии, — вмешался в свою очередь Кревкёр, — это еще не доказывает, что и племянник был дворянином.

— Он родом из семьи Дорвардов, — возразил Кроуфорд, — потомок того самого Алдана Дорварда, который был великим сенешалем Шотландии.

— Ну, если дело идет о молодом Дорварде, — ответил Кревкёр, — я молчу. Фортуна так решительно высказывается в его пользу, что я не отважусь больше противоречить этой капризной богине… Но поразительно, до чего все эти шотландцы, от лорда до последнего конюха, стоят друг за друга.

— Горцы! Плечом к плечу! — проговорил лорд Кроуфорд, подсмеиваясь над досадой гордого бургундца.

— Надо, однако, еще осведомиться, каковы чувства самой графини к этому счастливому искателю приключений, — заметил задумчиво герцог.

— Клянусь честью, — воскликнул Кревкёр, — у меня слишком много оснований подозревать, что ваша светлость не встретит на этот раз отказа со стороны молодой графини Круа. Впрочем, разве мы вправе сердиться на этого юношу за его удачу? Как бы там ни было, не следует забывать, что только его ум, твердость и доблесть завоевали ему самую красивую и самую богатую девушку во всей Бургундии…

Я уже отослал было эти листки в печать, заключив свой рассказ, как полагал, прекрасной и весьма поучительной моралью в поощрение тем из моих светлокудрых, голубоглазых, длинноногих и храбрых соотечественников, которым вздумалось бы возобновить былые времена и отправиться поискать счастья в качестве рыцарей богини Фортуны. Но один старый друг из тех людей, которые предпочитают кусочек нерастаявшего сахара на дне чашки аромату самого лучшего чая, обратился ко мне с самыми горькими упреками и требует, чтобы я дал точное и подробное описание свадьбы молодого шотландца с прелестной фламандской графиней, чтобы я рассказал, какие турниры были даны по случаю этого интересного события и сколько на них было сломано копий.

Но я не стану распространяться на эту тему, предоставив всем, кто пожелает, дополнить мой рассказ дальнейшими подробностями по своему вкусу и усмотрению.

Пусть другой, лучший бард, пропоет вам о том, как распахнулись готические ворота Брекмонтского замка, когда его очаровательная наследница отдала бездомному шотландцу свою красоту с графской короной в придачу.