Когда Квентин возвратился в город, там заседал совет, результат совещания которого касался молодого шотландца гораздо ближе, чем он мог предполагать.

После происшествия с послом Марка Людовик, воспользовавшись этой счастливой случайностью, так неожиданно возвратившей ему доброе расположение герцога, всячески старался закрепить восстановившиеся между ними дружбу и согласие. Теперь он совещался с Карлом, или, вернее, выслушивал его приказания относительно числа и состава французского войска, которое должно было действовать в их общем походе против Люттиха. (Упорство, с каким Карл настаивал на незначительном числе и избранном составе французской дружины, с достаточной ясностью показывало, что могущественный вассал Людовика поставил себе целью заручиться со стороны Франции не столько союзниками, сколько заложниками. Но, памятуя советы Комина, король соглашался на все требования герцога с такой готовностью, как будто они полностью соответствовали его собственным желаниям.

Людовик не преминул, однако, вознаградить себя за такую уступчивость, выместив злобу на виновнике всех бед — кардинале Балю, чьи советы убедили его так безрассудно довериться герцогу Бургундскому. Тристан, который должен был отвезти французским войскам приказ о выступлении, получил еще и другую инструкцию, а именно — препроводить кардинала в замок Лош и посадить в одну из тех железных клеток, которые, как говорили, изобрел сам почтенный прелат.

— Пусть-ка отведает своей выдумки, — сказал король. — Он представитель церкви, и мы не имеем права пролить его кровь. Но, чорт возьми, мы дадим ему лет на десять епископство с такими неприступными границами, что это вполне окупит ему недостаток простора. Смотри же, распорядись, чтобы войска немедленно выступили!

Очень возможно, что своей уступчивостью в вопросе о совместных действиях против Люттиха Людовик надеялся увильнуть от исполнения более неприятного для него требования, которым герцог желал скрепить состоявшееся примирение. Но если он питал такую надежду, то плохо знал характер своего родственника. Не было на свете человека настойчивее Карла Бургундского, особенно в тех случаях, когда он считал себя оскорбленным и готовился отомстить.

Едва был отправлен гонец во Францию, как Карл потребовал от своего гостя официального согласия на брак герцога Орлеанского с графиней Изабеллой Круа. С тяжелым вздохом король согласился на это требование, удовольствовавшись скромным заявлением, что прежде, чем решать дело, не лишне было бы справиться, каковы на этот счет желания самого герцога Орлеанского.

— О, об этом не беспокойтесь, — сказал Карл. — Кревкёр говорил с ним, и, как это ни странно, герцог, оказывается, совершенно равнодушно относится к чести получить руку дочери короля: он смотрит на брак с графиней Круа, как на величайшее для себя счастье, и считает, что родной отец не мог бы проявить к нему большей заботливости.

— Это только доказывает его черствость и неблагодарность, — заметил Людовик. — Впрочем, делайте, как хотите, любезный братец, лишь бы вам удалось получить согласие обеих сторон.

— О, об этом не беспокойтесь, — сказал Карл.

Минуту спустя после этого разговора герцог Орлеанский и графиня Круа (как и в первый раз, в сопровождении игуменьи монастыря и графини Кревкёр) предстали пред лицом двух монархов. Из уст Карла, которому Людовик ни слова не возразил, молодые люди узнали, что союз их решен с общего согласия обоих государей с целью скрепить вечную дружбу, которая должна соединить Францию и Бургундию.

Герцог Орлеанский едва мог сдержать охвативший его восторг, открытое проявление которого было бы неприлично в присутствии Людовика, и только страх, который он с детства питал к королю, заставил герцога ограничиться простым ответом, что он «считает своим долгом исполнить волю его величества».

— Любезный брат мой, герцог Орлеанский, — с мрачной торжественностью произнес Людовик, — если уж я принужден говорить по поводу столь неприятного для меня дела, то могу сказать только следующее: мне кажется, нет надобности напоминать вам, что, высоко ценя ваши достоинства, я предназначил вам в супруги мою собственную дочь. Но герцог Бургундский полагает, что, устраивая иначе вашу судьбу, мы тем самым положим начало вечной дружбе и благоденствию наших держав, а я слишком дорожу тем и другим, чтобы не пожертвовать личными надеждами и желаниями.

Герцог Орлеанский опустился на колени и поцеловал на этот раз с искренней признательностью руку, которую король ему, отвернувшись, протянул. Он, как и все присутствующие, видел, что согласие дано было Людовиком против воли. Впрочем, король и не старался скрыть свое недовольство: напротив, он хотел показать, что, как монарх, он готов пожертвовать своими излюбленными планами и отеческими чувствами ради интересов государства. Сам Карл был искренне тронут, а в душе герцога Орлеанского даже шевельнулось угрызение совести за ту радость, которую он невольно испытывал при одной мысли, что он свободен от обязательства, связывающего его с принцессой Жанной. Если бы он знал, как проклинал его мысленно Людовик в эту минуту и какие задумывал планы мщения, он, вероятно, не стал бы упрекать себя за свой эгоизм. Затем Карл обратился к молодой графине и объявил ей напрямик, что этот брак — дело решенное, не допускающее никаких отсрочек или колебаний.

— Ваша светлость, — сказала Изабелла, сильно волнуясь, — вы мой законный государь, и я обязана вам повиноваться…

— Довольно, довольно, — перебил ее герцог, — все остальное мы сами беремся уладить… Ваше величество, — продолжал он, обращаясь к Людовику, — изволили сегодня поутру принимать участие в охоте на кабана. А что вы скажете, если я предложу вам поднять после обеда волка?

Молодая графиня увидала, что ей надо на что-нибудь решиться.

— Ваша светлость не так меня поняли, — начала она робко, но достаточно громко и твердо, чтобы заставить герцога обратить на себя внимание. — Долг повиновения, о котором я говорила, относится только к моим землям и замкам, которыми предки вашей светлости наделили моих и которые я возвращаю бургундскому дому, если мой сюзерен полагает, что отказ повиноваться лишает меня права ими владеть.

— Святой Георгий! Да знает ли эта дура, с кем она говорит? — воскликнул герцог, с бешенством топнув ногой. — Отдаете ли вы себе отчет, кто перед вами?

— Ваша светлость, — продолжала Изабелла с прежней твердостью, — я знаю, что нахожусь в присутствии моего законного и, надеюсь, справедливого государя. Если вы лишите меня владений, которыми мой дом обязан великодушию ваших предков, вы разорвете единственные узы, нас связывающие. Не вы дали мне это бренное тело, не вы вдохнули в него живую душу… То и другое я намерена посвятить богу в монастыре под началом матери игуменьи.

Бешенство герцога не имело границ.

— Еще не известно, примет ли вас святая мать без всякого вклада, — возразил он презрительным тоном.

— Если бы, сделав это, она нанесла ущерб своей обители, — ответила Изабелла, — я надеюсь, что в числе друзей моей семьи найдутся сострадательные люди, которые вознаградят ее за доброе дело и не оставят без поддержки бедную сироту.

— Все это ложь, все это низкий предлог, чтобы прикрыть какую-нибудь тайную недостойную страсть! — воскликнул Карл. — Герцог Орлеанский, она будет вашей, хотя бы мне пришлось собственными руками тащить ее к алтарю.

Но тут графиня Кревкёр, женщина умная и решительная и притом твердо убежденная в заслугах своего мужа, не могла больше стерпеть.

— Государь, — сказала она, — гнев заставляет вас произносить недостойные вас речи. Рукою женщины нельзя располагать против ее воли.

— И кроме того, вам, как христианскому государю, не подобает противиться стремлению благочестивой души, желающей покинуть грешный мир и стать невестой Христа, — добавила, со своей стороны, монахиня, обращаясь к герцогу.

— Да и герцог Орлеанский не может настаивать на предложении, раз он получил формальный отказ, — заметил Дюнуа.

— Если бы мне дали время, — начал было герцог Орлеанский, ветреное сердце которого было сильно задето красотой Изабеллы, — если бы мне дали время убедить графиню…

— Ваша светлость, — перебила его Изабелла, почерпнувшая новую решимость в общем сочувствии, — это совершенно бесполезно. Я твердо решила отказаться от этого брака, хотя и сознаю, какая это была бы для меня высокая честь.

— Но мне, сударыня, некогда ждать, покуда вы перестанете капризничать, — сказал Карл. — Герцог, ручаюсь вам, что не дольше как через час она даст свое согласие.

— Только не в мою пользу, — возразил принц, сознавая, что с его стороны было бы низко воспользоваться беспомощностью Изабеллы. — С меня достаточно, что я уже раз получил формальный отказ, и я не стану более добиваться руки графини.

Карл свирепо взглянул сперва на герцога Орлеанского, потом на Людовика и, прочитав на лице короля выражение торжества, пришел в неистовую ярость.

— Пиши, — крикнул он своему секретарю, — пиши наш приговор о конфискации владений и о заключении в тюрьму этой дерзкой ослушницы! Отправить ее в исправительный дом, в общество женщин, которым она не уступает своей наглостью.

Поднялся общий ропот.

— Ваша светлость, — сказал, наконец, граф Кревкёр, решившись выразить общее мнение, — такой приговор требует более зрелого решения. Мы — ваши верные слуги, но мы не можем допустить, чтобы вы запятнали подобным бесчестием бургундское дворянство и рыцарство. Если графиня провинилась, накажите ее, но пусть это будет наказание, которое подобает ее и нашему званию и не заставит нас краснеть за кровное родство и дружеские связи с ее домом.

Герцог с минуту молчал и глядел прямо в лицо говорившему, как бык, которого пастух заставляет свернуть на другую дорогу и который стоит, соображая, покориться ли ему или поднять смельчака на рога.

Однако, благоразумие на этот раз пересилило гнев. Карл видел, что слова Кревкёра встретили общее сочувствие, и боялся дать в руки Людовику те выгоды, которые тот несомненно мог бы извлечь из недовольства бургундских вассалов; к тому же очень возможно, что он и сам устыдился своего неблагородного поступка, так как, несмотря на всю свою грубость и вспыльчивость, был вовсе не зол.

— Ты прав, Кревкёр, — сказал он, — я поступил необдуманно. Мы назначим ей наказание по всем правилам рыцарства. Ее прибытие в Люттих послужило сигналом к убийству епископа, так пусть же тот, кто отомстит за его смерть, пусть тот, кто принесет нам голову Дикого Арденнского Вепря, получит право просить у нас ее руки. Если же она и на этот раз откажется нам повиноваться, мы отдадим победителю ее земли и все ее имущество, и уж тогда от его великодушия будет зависеть уделить ей сумму, необходимую для поступления в монастырь.

— Ваша светлость, — воскликнула графиня, — вспомните, что я дочь графа Рейнгольда, верного друга вашего покойного отца! Неужели же вы сделаете из меня приз для того, кто лучше владеет мечом?

— Ваша прабабка была завоевана на турнире, — ответил герцог, — из-за вас будут драться в настоящем бою. В уважение к памяти покойного графа Рейнгольда я объявляю, что получить приз может только дворянин; но окажись победителем хоть беднейший воин, когда-либо носивший меч, он будет иметь право просить вашей руки. Клянусь в этом святым Георгием, моей герцогской короной и орденом, который я ношу. Ну что, господа — добавил он, — надеюсь, теперь мое решение не расходится с законами рыцарства?

Возражения Изабеллы потонули в громких возгласах одобрения, среди которых особенно выделялся голос старого лорда Кроуфорда, выразившего сожаление, что его годы не дозволяют ему преломить копье за столь прекрасный приз. Герцог был очень польщен таким изъявлением общего восторга, и гнев его улегся, как река, которая после разлива вступает в свои берега.

— Но неужели мы, люди женатые, должны оставаться праздными зрителями этой славной борьбы? — спросил Кревкёр. — Это было бы противно моей чести. Я дал обет спустить шкуру с этого зубастого зверя Марка.

— Не сокрушайся, Кревкёр, — обратился к нему герцог, — коли и руби, заслужи награду и, если сам не сможешь ею владеть, уступи ее, кому пожелаешь, ну хотя бы своему племяннику, графу Стефану.

— Благодарю, благодарю, государь! — ответил Кревкёр. — Я постараюсь сделать все, что в моих силах, и если мне посчастливится, тогда уж дело Стефана будет победить своим красноречием почтенную мать игуменью.

— Надеюсь, французские рыцари не будут устранены, от участия в этом славном состязании? — спросил загоревшийся Дюнуа.

— Сохрани бог, храбрый Дюнуа, — ответил герцог, — хотя бы уже ради одного удовольствия видеть, как они умеют драться. Я ничего не имею против того, чтобы графиня Изабелла вышла за француза, но, разумеется, под непременным условием, что будущий граф Круа сделается подданным Бургундии.

— В таком случае, я отступаю! — воскликнул Дюнуа. — Мой герб никогда не украсится короной графов Круа: я француз, французом и умру. Но если я отказываюсь от награды за славное дело, то не хочу отказываться от самого дела.

Разумеется, Людовик Меченый не посмел подать своего голоса на таком блестящем собрании, но и он пробормотал себе под нос:

— Ну, Саундерс Суильджо, вывози, брат, своих! Ты всегда говорил, что женитьба доставит благоденствие нашей семье. Пользуйся же случаем сдержать свое слово, лучшего тебе никогда не представится.

— А обо мне никто и не вспомнит, — со вздохом произнес Ле Глорье, — а между тем, я убежден, что отобью приз у всех вас.

— Верно, мой мудрый друг, — сказал ему Людовик, — там, где замешана женщина, величайший дурак имеет больше всего шансов на успех.

Пока оба государя и их приближенные забавлялись шутками по поводу судьбы Изабеллы, мать игуменья и графиня Кревкёр, с которыми молодая девушка вышла из залы, тщетно пытались утешить ее. Монахиня старалась убедить ее, что небо никогда не допустит помехи в исполнении обета, данного святой Урсуле, покровительнице монастыря, а графиня Кревкёр доказывала, что ни один истинный рыцарь, если он останется победителем, никогда не воспользуется своим правом на ее руку против ее воли. Любовь, подобно отчаянию, хватается за соломинку; и как ни слаба была отдаленная надежда, прозвучавшая в словах графини Кревкёр, она все же несколько смягчила горе молодой графини.