После примирения между двумя государями, подробно описанного в предыдущей главе, бургундская стража была выведена из Пероннского замка, и короля переместили из зловещей Гербертовой башни во внутренние покои дворца; между герцогом Карлом и его сюзереном, к великой радости как французов, так и бургундцев, восстановились, по крайней мере по виду, дружба и доверие. Но, несмотря на то, что Людовику оказывали все внешние знаки почтения, он прекрасно понимал, что к нему по-прежнему относятся крайне подозрительно, но благоразумно притворялся, будто ничего не замечает, и держал себя совершенно непринужденно.

Между тем как главные действующие лица нашего рассказа сводили свои старые счеты, одна из мелких сошек, замешанных в их интригах, оказалась совершенно забытой. Цари и короли для достижения своих низких целей часто пользуются услугами случайных людей, но они немедленно предоставляют этих несчастных их собственной участи, как только перестают в них нуждаться.

Такою жертвой в данном случае явился Гайраддин Мограбин, которого приближенные герцога передали королевскому великому прево и которого тот, в свою очередь, сдал с рук на руки своим верным помощникам, Труазешелю и Петит-Андрэ, с приказанием покончить с ним как можно скорее. Достойные исполнители, в сопровождении небольшого конвоя и многолюдной толпы любопытных, повели свою жертву к соседнему лесу, где, во избежание лишних хлопот, решили повесить его на первом подходящем дереве.

Искать пришлось недолго. Они скоро увидели дуб, который, как шутливо заметил Петит-Андрэ, был вполне достоин такого жолудя. Оставив преступника под охраной конвоя, палачи приступили к приготовлениям. В эту минуту Гайраддин, смотревший на толпу, встретился взглядом с Квентином Дорвардом, который, узнав, как ему показалось, в уличенном самозванце изменника-проводника, последовал за ним к месту казни, чтоб убедиться в верности своей догадки.

Когда палачи объявили осужденному, что все готово, он совершенно спокойно попросил оказать ему последнюю милость.

— Все, что угодно, сын мой, если только это не противоречит нашим обязанностям, — сказал Труазешель.

— Иными словами, вы дарите мне все, кроме жизни? — спросил Гайраддин.

— Именно, — ответил Труазешель, — и даже больше, так как ты, по-видимому, решился сделать честь нашему ремеслу и умереть с достоинством, как подобает мужчине… Я даже готов подарить тебе десять минут времени, хотя это идет вразрез с полученными нами инструкциями.

— Как вы великодушны! — усмехнулся Гайраддин.

— Еще бы, — подхватил Петит-Андрэ, — мы даже рискуем получить нагоняй за такое ослушание. Ну, да ничего не поделаешь! Я был бы рад отдать свою жизнь за такого статного веселого молодца, который с такой готовностью собирается проделать последний прыжок.

— И если тебе нужен исповедник… — сказал Труазешель.

— Или стаканчик винца… — подхватил его веселый товарищ.

— Или покаянный псалом…

— Или веселая песенка…

— Ни то, ни другое, ни третье, мои добрые расторопные друзья, — ответил цыган. — Я попросил бы вас подарить мне несколько минут, чтобы переговорить вон с тем молодым стрелком шотландской гвардии.

Палачей взяло сомнение; но потом Труазешель вспомнил, что Квентин Дорвард пользовался в последнее время особой милостью короля. Разрешение было дано, и они подозвали шотландца.

Когда Квентин подошел, он содрогнулся от жалости к несчастному, хотя ему хорошо было известно, что тот вполне заслужил виселицу. Остатки блестящего наряда, изорванного в клочья зубами четвероногих и цепкими лапами двуногих, придавали ему смешной и в то же время жалкий вид. Люди спасли беднягу от ярости собак, чтобы вслед за тем отправить его на виселицу. На его лице еще оставались следы румян и клочки накладной бороды, которую он надел, чтобы не быть узнанным; смертельная бледность покрывала его щеки и губы, но в блуждающем взгляде блестящих глаз сквозила спокойная решимость, а судорожная улыбка выражала презрение к ожидавшей его смерти. Охваченный ужасом и горячим состраданием, Квентин медленно приближался к преступнику, и, вероятно, его чувства выразились в его движениях, потому что Петит-Андрэ крикнул ему:

— Нельзя ли поживей, прекрасный стрелок! Этому молодчику некогда, а вы двигаетесь так, словно ступаете не по твердой земле, а по яйцам, которые боитесь раздавить.

— Я должен поговорить с ним наедине, — сказал преступник, и в его хриплом голосе прозвучало отчаяние.

— Эта просьба едва ли совместима с нашим долгом, мой дружок, — ответил Петит-Андрэ. — Мы с тобой старые знакомые и знаем по опыту, какой ты скользкий угорь.

— Но вы ведь связали меня по рукам и ногам, — возразил преступник. — Расставьте вокруг меня стражу, но только на таком расстоянии, чтоб она не могла нас услышать… Этот стрелок — слуга вашего короля, и если бы я дал вам десять гильдеров[66]…

— Которые можно было бы употребить на обедню за упокой твоей бедной души… — вставил Труазешель.

— Или на покупку вина для подкрепления моего бедного тела, — подхватил Петит-Андрэ. — Ну, что ж, мы согласны: давай сюда твои гильдеры, любезный скороход, да поживее.

— Заткни глотки этим кровожадным псам, — сказал Гайраддин Дорварду. — Меня дочиста обобрали, когда схватили… Заплати им, ты на этом не прогадаешь.

Квентин отсчитал палачам обещанную взятку, и оба, как люди, привыкшие исполнять свои обещания, удалились на приличное расстояние, продолжая, однако, пристально следить за каждым движением цыгана. Выждав несколько минут, чтобы дать несчастному время собраться с мыслями, и видя, что он молчит, Квентин сказал:

— Так вот каков твой конец.

— Да, — ответил Гайраддин, — не надо быть ни астрологом, ни физиономистом, ни хиромантом, чтобы предсказать, что меня постигнет общая участь моей семьи.

— Не ты ли сам довел себя до этого целым рядом преступлений и обманов? — заметил шотландец.

— Нет, клянусь всеми светилами! — воскликнул цыган. — Всему виною моя глупость, заставившая меня вообразить, будто жестокость франков может быть обуздана тем, что, по их словам, они считают самым священным. Ряса священника спасла бы меня не больше мантии герольда. Вот они, ваше хваленое благочестие и рыцарская честь! Вот как вы держите свое слово!

— Уличенный обманщик не имеет никаких прав на привилегии, которые он присвоил, — возразил Дорвард.

— Обманщик? — повторит цыган. — Да чем же моя речь была хуже речей того старого дурака герольда? Но оставим это. Раньше ли, позже ли — не все ли равно?

— Время уходит, — сказал Квентин, — и если ты хочешь что-нибудь сказать мне, говори, так как тебе уже пора подумать о своей душе.

— О душе? — со смехом переспросил Гайраддин. — Неужели ты полагаешь, что двадцатилетнюю проказу можно излечить в одну минуту? Если даже у меня и есть душа, то она с десятилетнего возраста успела пройти такие мытарства, что мне понадобился бы целый месяц, чтобы припомнить все мои грехи, да еще один, чтоб рассказать их попу. А если бы мне дали такой длинный срок, то можешь мне поверить, что я употребил бы его с большей пользой для себя.

— Несчастный нераскаянный грешник! — воскликнул Квентин с ужасом и жалостью. — Говори, что тебе от меня надо.

— Я хочу попросить тебя об одной милости, — сказал Гайраддин, — но я намерен купить ее у тебя, ибо ваше племя, несмотря на свое хваленое милосердие, ничего не делает даром.

— Я послал бы тебя к чорту с твоими дарами, если бы ты не стоял одной ногой в гробу, — возразил Квентин. — Говори же, что тебе надо, и оставь свои дары при себе. Они не принесут мне добра, а я и так не забыл твоих прежних услуг.

— А между тем я искренне полюбил тебя за то дело на берегу Шера, — проговорил цыган, — и хотел помочь тебе жениться на богатой. Ты носил ее цвета, это и ввело меня в заблуждение; кроме того, мне казалось, что Амелина с ее денежками была бы тебе больше подстать, чем та молоденькая куропатка с ее старым бракемонтским гнездом, которое Карл захватил в свои руки и навряд ли выпустит.

— Время уходит, несчастный, — опять сказал Квентин, — торопись, палачам явно не терпится.

— Дай им еще десять гильдеров за десять лишних минут, — предложил преступник, который, несмотря на всю свою твердость, старался оттянуть роковую минуту. — Повторяю, сколько бы ты им ни заплатил, ты ничего не потеряешь.

— Смотри же, постарайся воспользоваться теми минутами, которые мне удастся купить для тебя, — сказал Квентин и отправился заключать новый торг с помощниками великого прево.

Когда дело было улажено, Гайраддин продолжал:

— Уверяю тебя, я желал тебе добра, и, право, Амелина была бы тебе самой подходящей женой. Она поладила даже с таким мужем, как Вепрь Арденнский, хоть его способ сватовства был не из деликатных, и теперь хозяйничает в его хлеву, точно всю жизнь питалась желудями.

— Брось свои грубые, неуместные шутки, — рассердился Квентин, — или я уйду от тебя!

— Ты прав, — произнес Гайраддин после минутного молчания, — надо уметь мужественно мириться с неизбежностью. Итак, знай: я явился сюда в этом проклятом наряде в надежде получить немалую награду от Марка и еще большую от короля Людовика, явился не затем только, чтобы передать Карлу вызов, который ты слышал, но чтобы также сообщить королю важную тайну.

— Это был риск с твоей стороны, — заметил Дорвард.

— Зато мне хорошо и заплатили… Что делать, не выгорело! — вздохнул цыган. — Марк еще раньше пытался войти в сношения с Людовиком через посредство Марты; но ей, кажется, удалось добиться только свидания с астрологом, которому она и рассказала все, что произошло во время нашего пути и в Шонвальде. Но едва ли эти сведения достигнут ушей Людовика иначе, как в виде пророчеств… Теперь выслушай мою тайну: она важнее всего того, что могла бы сообщить Марта. Гильом Марк собрал в стенах Люттиха многочисленное и сильное войско и ежедневно увеличивает его с помощью сокровищ старого попа. Но он не намерен рисковать сражением в открытом поле с бургундскими войсками и, еще менее, выдержать осаду в полуразрушенном городе. Вот его план: он выждет, пока Карл Бургундский явится под стены Люттиха, беспрепятственно даст ему расположиться лагерем, а ночью сделает вылазку и ударит на него со всеми своими силами. Часть его войска будет одета во французскую форму и бросится вперед с военным кличем: «Франция и Монжуа! Сен-Дени!» — как будто в городе находится сильный французский отряд, присланный на помощь мятежникам. Все это неизбежно произведет замешательство в радах бургундцев, и, если только Людовик со своей гвардией, свитой и теми войсками, какие при нем, захочет ему помочь, Арденнский Вепрь не сомневается, что ему удастся наголову разбить бургундскую армию. Вот моя тайна, которую передаю тебе. Воспользуйся ею, как хочешь. Помоги или помешай осуществлению этого предприятия, продай секрет королю Людовику или герцогу Карлу, спасай и губи, кого хочешь, — мне ведь все равно. Я жалею только об одном: что не могу уничтожить их всех одним ударом.

— Это действительно очень важная тайна, — сказал Квентин, мгновенно смекнувший, как легко можно было возбудить национальную рознь в войске, состоявшем из бургундцев и французов.

— Да, очень важная, — повторил Гайраддин, — и теперь, когда она тебе известна, ты, вероятно, предпочел бы убежать от меня, чтобы я не мог потребовать от тебя исполнения просьбы.

— Говори, чего ты хочешь, — сказал Квентин, — и даю тебе слово исполнить все, что только в моих силах.

— О, моя просьба навряд ли тебя затруднит!.. Дело идет только о моем коне, о моем верном Клеппере, единственном живом существе, которое почувствует мою смерть. Он пасется в двух милях отсюда, около заброшенной хижины угольщика — ты легко найдешь его. Свистни только вот так (и цыган свистнул особым образом), кликни его по имени: «Клеппер!» — и он к тебе сам прибежит. Возьми его себе и заботься о нем, я не говорю в память об его хозяине, но хотя бы за то, что я отдал в твои руки судьбу великой войны. Он никогда не покинет тебя в нужде: ночь или день, вёдро или ненастье, овес или солома, теплое стойло или зимнее небо — Клепперу все равно. Если б только мне удалось выбраться за ворота Перонны, я бы не очутился в таком положении. Обещай мне, что ты будешь хорошо обращаться с Клеппером.

— Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Квентин, тронутый этим проблеском доброты в зачерствелой душе.

— А теперь прощай! — сказал преступник. — Или нет, погоди… я не хочу умереть невежей, не исполнив поручения дамы. Вот тебе записка от известной тебе высокорожденной дуры, супруги Дикого Арденнского Вепря, к ее племяннице. Вижу по глазам, что это поручение пришлось тебе как нельзя более по душе. Еще одно слово, чуть было не забыл тебе сказать: в моем седле ты найдешь кошелек, набитый золотом, ради которого я поставил на карту свою жизнь. Возьми его; оно сторицей вознаградит тебя за те гильдеры, которые ты отдал этим негодяям. Я делаю тебя своим наследником.

— Я употреблю твое золото на добрые дела и на панихиды за упокой твоей души, — сказал Квентин.

— Не повторяй этого слова! — накинулся на него Гайраддин, и лицо его сделаюсь красным. — Души нет, не может быть, не должно быть! Все это выдумки попов!

Квентин понял, что не было ни малейшей надежды переубедить его. Он простился с ним, и цыган ответил ему молчаливым поклоном с рассеянным видом человека, углубленного в свои мысли.

Не желая оставаться свидетелем казни, Дорвард направился к лесу и вскоре наткнулся на Клеппера, который действительно пасся у какой-то заброшенной хижины. Животное сейчас же подбежало на его зов, но долго не давалось в руки, фыркая и отскакивая при каждой попытке приблизиться к нему. Наконец, потратив немало усилий, Квентин все-таки завладел завещанною ему собственностью и вернулся в Перонну.