В зале произошло движение — для посла очистили место. Все с любопытством ждали появления герольда, которого мятежные люттихцы осмелились отправить к такому высокомерному и гордому государю, каким был герцог Бургундский, да еще в такую минуту, когда он имел полное основание гневаться на них свыше меры. Не следует забывать, что в ту эпоху герольды посылались только от одного монарха к другому, да и то лишь в торжественных случаях. Дворянство же употребляло для этой цели простых вестников, стоявших по своему званию гораздо ниже герольдов. Не мешает также заметить, что Людовик XI, придававший значение лишь существенным выгодам власти, всегда питал презрение к герольдам и к геральдике, тогда как его противник Карл, по свойствам своей натуры, очень считался с ними.

Посол Марка был одет в мантию, расшитую гербами его господина, между которыми особенно видное место занимала кабанья голова, отличавшаяся, по мнению знатоков этого дела, скорее вычурностью, чем точным соблюдением правил геральдики[64]. Весь его наряд, всегда достаточно пестрый у герольдов, был сплошь покрыт позументами, вышивками и другими разнообразными украшениями, а плюмаж на шляпе так задорно торчал кверху, словно его назначением было обметать потолок. Короче говоря, костюм его был преувеличенной карикатурой роскошного одеяния герольдов. Кабанья голова повторялась не только на каждой отдельной части платья, но даже шляпа имела форму кабаньей головы с высунутым языком и окровавленными клыками. В самом же посланце с первого взгляда поражала какая-то смесь робости с напускной дерзостью, словно он сознавал, что предпринял опасное дело, и чувствовал, что его может выручить только смелость. Тою же смесью робости и дерзости отличался и поклон, которым он приветствовал государей, поклон, бросавшийся в глаза своей неловкостью, что было уже совсем странно для герольда, человека, привыкшего вращаться в высшем свете.

— Кто ты, во имя дьявола? — таким приветствием встретил Карл Смелый вновь прибывшего.

— Я — Красный Вепрь, — ответил оригинальный посол, — оруженосец Гильома Марка, владетельного князя и епископа Люттихского…

— Как? — воскликнул было Карл, но тотчас же сдержался и сделал герольду знак продолжать.

— …в силу прав его супруги, благородной графини Амелины Круа, графа Круа и владетеля Бракемонта…

У герцога, пораженного дерзостью, с какою в его присутствии осмеливались произносить эти титулы, казалось, отнялся язык, — и герольд, ободренный этим молчанием, которое он объяснял, вероятно, тем, что речь его произвела должное впечатление, продолжал:

— Возвещаю вам, герцог Бургундский и граф Фландрский, от имени моего господина, что в ожидании разрешения нашего святейшего отца в Риме он намеревается вступить в отправление обязанностей государя епископа Люттихского и поддерживать свои права в качестве графа Круа.

Всякий раз, когда посол прерывал свою речь, герцог произносил только: «Вот как!» тоном человека, который до крайности изумлен и взбешен, но подавляет свою ярость, желая дослушать все до конца. К великому изумлению всех присутствующих, герцог воздерживался даже от свойственной ему резкой жестикуляции; он сидел неподвижно, покусывая ноготь большого пальца — обычная его манера, когда внимание его бывало чем-нибудь особенно занято, — и, потупив глаза, словно боялся их поднять, чтобы не выдать гнева, клокотавшего в его груди.

Между тем Красный Вепрь продолжал смело излагать сущность своих полномочий:

— Итак, именем владетельного князя и епископа Люттихского и графа Круа я требую, чтобы вы, герцог Карл, отказались от всяких прав и притязаний на свободный имперский город Люттих, которым вы завладели силой и беззаконно им распоряжались совместно с покойным Людовиком Бурбоном, его недостойным епископом.

— Вот как! — снова произнес герцог.

— Чтобы вы вернули городу тридцать шесть знамен, которыми завладели, заделали пролом в его стенах, исправили разрушенные вами укрепления и признали моего государя, Гильома Марка, епископом Люттихским, законно и свободно избранным собранием каноников, как это значится, вот в этом протоколе.

— Кончил ли ты? — спросил герцог.

— Нет еще, — ответил посол. — Кроме того, я требую от вашей светлости именем моего благородного и доблестного господина, чтобы вы немедленно удалили гарнизоны из Бракемонтского замка и из других укрепленных мест графства Круа, поставленные вами от вашего имени, от имени Изабеллы, именующей себя графиней Круа, или от имени кого бы то ни было другого; имперский сейм должен будет решить, должны ли вышесказанные владения принадлежать дочери покойного графа Круа или моей благородной госпоже, графине Амелине. Впрочем, мой благородный и доблестный государь согласен, когда все распри между Люттихом и Бургундией будут улажены, назначить графине Изабелле подобающий ее званию удел.

— Как он великодушен и заботлив, — иронически замели герцог.

— Клянусь своим дурацким рассудком, — шепнул Ле Глорье Кревкёру, — я охотнее согласился бы очутиться в шкуре какой-нибудь несчастной коровы, издыхающей от чумы, чем в раззолоченном платье этого чудака. Он, точно пьяница, осушает бутылку за бутылкой, не обращая внимания на длинный счет, который растет на конторке трактирщика.

— Кончил ли ты? — снова спросил герцог.

— Еще одно слово, — ответил Красный Вепрь, — от имени моего благородного и доблестного государя относительно его достойного и верного союзника, благочестивейшего короля…

— AI — воскликнул Карл, быстро выпрямляясь и совершенно иным тоном, чем он говорил до сих пор; но он сейчас же овладел собой, умолк и стал внимательно слушать.

— …священную особу которого вы, как носятся слухи, держите в плену, позабыв свои обязанности вассала французской короны и правила чести, соблюдаемые всеми государями в их взаимных сношениях. На этом основании мои благородный и доблестный повелитель приказывает вам моими устами немедленно освободить его царственного союзника или принять вызов, который он уполномочил меня вам передать.

— Кончил ли ты, наконец? — спросил герцог.

— Кончил и жду ответа вашей светлости. Надеюсь, он будет такого свойства, что предотвратит пролитие христианской крови.

— Клянусь честью… — начал было герцог, но прежде, чем он успел прибавить хоть одно слово, Людовик встал и заговорил с таким достоинством и таким повелительным тоном, что Карл не осмелился его прервать.

— С вашего позволения, любезный мой брат, герцог Бургундский, — сказал король, — я требую права первым ответить этому наглецу… Послушай ты, негодяй, герольд или кто бы ты ни был, передай этому отверженцу и убийце Гильому Марку, что французский король скоро будет под стенами Люттиха, чтобы отомстить за святотатственное убийство своего возлюбленного родственника, и что он намерен повесить Марка за дерзость, с которою тот осмеливается называть себя его союзником и вкладывать его царственное имя в уста мерзавца-посла.

— Прибавь от меня, — сказал Карл, — все то, что только государь может сказать грабителю и убийце. И вон отсюда! Или нет, погоди! Никогда еще ни один герольд не оставлял бургундского двора, не прославляя его щедрость. Выдрать его плетьми, да так, чтобы спустить с него всю шкуру.

— Ваша светлость изволите забывать, что он посол и что его личность неприкосновенна! — воскликнули в один голос Кревкёр и Эмберкур.

— Да неужели же вы такие простаки, — возразил герцог, — чтобы поверить, будто платье делает герольда? И разве эта мишурная пышность не убеждает вас, что он не больше, как самозванец? Позвать сюда Туазон д’Ора, и пусть он задаст ему несколько вопросов в нашем присутствии.

При этих словах посол Дикого Арденнского Вепря побледнел, как смерть, несмотря на всю свою смелость и на толстый слой румян, покрывавший его щеки. Туазон д’Ор, старший герольд при бургундском дворе и величайший знаток своего дела, выступил вперед с подобающей торжественностью и спросил своего мнимого собрата по профессии, в какой коллегии он изучал науку, за представителя которой он себя выдает.

— Я изучал геральдику в Ратисбонской коллегии, — ответил Красный Вепрь, — и удостоен ученым братством звания герольда.

— Вы не могли ее почерпнуть из более чистого источника, — сказал Туазон д’Ор с низким поклоном, — и если я, по повелению светлейшего герцога, осмелюсь задать вам несколько вопросов относительно тайн нашей высокой науки, то сделаю это не с целью поучать вас, но в надежде самому получить от вас драгоценные сведения.

— Довольно церемоний, — с нетерпением перебил его герцог, — задай ему вопрос, чтобы мы могли судить о его знаниях. Покажи ему какой-нибудь герб, и пускай он опишет его… Но если он этого не сумеет, тогда я сам распишу ему спину синим, черным и красным.

— Вот свиток, — сказал бургундский герольд, вынимая из кармана кусок пергамента, — на котором я, по некоторым выкладкам и по мере моих скромных сил, начертил старинный герб. Я попросил бы моего собрата, если он действительно принадлежит к числу членов почтенной Ратисбонской коллегии, объяснить нам его.

— Объясняйте сами, если хотите, — огрызнулся Красный Вепрь, — я ведь не шут, чтобы в угоду вам показывать всякие штуки.

— Негодяй! — крикнул возмущенный герцог. — Эй, подвести его сюда… Послушай, каналья, — обратился он к герольду. — Знаешь ли ты разницу между золотом и серебром в чем-нибудь другом, кроме монет?

— Смилуйтесь надо мной, ваша светлость! Ваше величество, замолвите за меня хоть вы словечко.

— Говори сам за себя! — перебил его герцог. — Отвечай: ты герольд или нет?

— Только на этот случай, — сознался уличенный посол.

— Клянусь святым Георгием Бургундским, — воскликнул Карл, бросив искоса взгляд на Людовика, — мы не знаем ни одного государя, ни одного дворянина, который решился бы так унизить благородную науку — краеугольный камень королевского и дворянского достоинства.

— Такая военная хитрость, — сказал, смеясь, Людовик, — могла быть пущена в ход только при дворе, где не было герольдов, а дело было спешное и не терпело отлагательства. Но надо не иметь ни капли здравого смысла, чтобы вообразить, что такой маневр не будет разоблачен при просвещенном Бургундском дворе.

— Ну, да кто бы его ни послал, он возвратится домой не иначе, как отведав наших плетей, — мрачным голосом произнес герцог и, встав с места, крикнул: — Эй, стащить его на рыночную площадь да отстегать так, чтобы его мантия превратилась в лохмотья! Собак на Красного Вепря! Ату его! Ату!

Четыре или пять огромных охотничьих собак, заслышав знакомые звуки, громко залаяли, как будто в самом деле подняли из логовища дикого кабана.

— Клянусь, — сказал король Людовик, стараясь попасть в тон своему свирепому родственнику, — уж если осел нарядился в кабанью шкуру, я спустил бы собак, чтобы они стянули ее с его плеч.

— Правда, правда! — воскликнул Карл, которому это предложение пришлось как нельзя больше по вкусу. — Так мы и сделаем… Спустим собак… Сюда, Тальбот! Сюда, Бомон! Мы погоним его от дверей замка к восточным воротам.

— Надеюсь, по крайней мере, что ваша светлость поступите со мной, как с красным зверем, и дадите мне сколько-нибудь расстояния вперед, — взмолился несчастный герольд, стараясь сохранить присутствие духа.

— Ты только гад и по букве охотничьих законов не имеешь прав ни на какие льготы, — ответил герцог, — но так и быть, я прикажу тебе дать шестьдесят ярдов вперед, хотя бы ради твоей беспримерной дерзости. Скорей, господа, пойдемте смотреть травлю!

Заседание совета было неожиданно прервано, и все с шумом поднялись с мест и устремились вслед за двумя государями, спешившими насладиться человеколюбивой забавой, придуманной Людовиком. Охота удалась на славу. Вне себя от страха, подгоняемый полудюжиной разъяренных собак, которые неслись за ним по пятам, Красный Вепрь летел, как ветер, и если бы не его герольдская мантия, очень возможно, что ему удалось бы спастись. Раза два он увернулся от собак ловким маневром, заслужившим одобрение зрителей. Но ни одному из них, даже самому Карлу, эта травля не доставила столько удовольствия, как Людовику. Отчасти из политических соображений, отчасти потому, что всегда любил смотреть на человеческие страдания, если они выражались в смешной форме, он хохотал до слез и в порыве восторга схватился даже за горностаевую мантию своего врага, а герцог, не менее короля восхищенный интересным зрелищем, в забывчивости положил руку ему на плечо. Наконец, настала минута, когда быстрые ноги самозванца уже не могли спасти его от зубов его преследователей; псы нагнали его, повалили и непременно разорвали бы в куски, если бы герцог не крикнул:

— Убрать собак, сосворить! Он так хорошо бежал, что я дарю ему жизнь.

Доезжачие бросились исполнять приказание герцога. Спустя минуту часть собак была сосворена, и охотники погнались за остальными, разбежавшимися по городским улицам.

Герцог был настолько поглощен всем происходившим у него на глазах, что не заметил, как Оливье, у него за спиной, подкрался к королю и шепнул ему на ухо:

— Это цыган Гайраддин… Надо помешать ему говорить с герцогом.

— Он должен умереть! — ответил Людовик также топотом. — Мертвецы молчат.

Минуту спустя Тристан Отшельник, которому Оливье что-то шепнул мимоходом, выступил вперед и, отвесив низкий поклон королю и герцогу, произнес своим обычным грубоватым тоном:

— С позволения вашего величества и вашей светлости, эта дичь по праву принадлежит мне… Негодяй отмечен моей печатью: на плече у него выжжена лилия, как вы сами можете убедиться. Эго известный разбойник, убивавший подданных его величества, грабивший церкви, насиловавший девушек, стрелявший дичь в королевских парках, подлый обманщик…

— Довольно, довольно! — перебил герцог. — Он по всем правилам принадлежит моему царственному брату. Что прикажете с ним делать, ваше величество?

— Если вы предоставляете его в мое распоряжение, — ответил король, — я дам ему урок по геральдике, в которой он оказался таким невеждой. Я объясню ему на практике значение креста с привешенной к нему петлей.

— Того креста, который висит на нем, и того, на котором висят… Хорошо, пусть пройдет этот урок под руководством вашего Тристана: он ведь у вас на этот счет настоящий дока, — подхватил герцог и разразился резким хохотом, довольный своей остротой.

Людовик так искренне ему вторил, что Карл не мог удержаться, добродушно взглянул на него и воскликнул:

— Ах, Людовик, Людовик, какой ты веселый собеседник! О, если бы ты захотел быть таким же честным монархом! Я до сих пор не могу забыть то время, когда мы, бывало, так славно забавлялись вдвоем.

— От вас вполне зависит вернуть это время, — ответил Людовик. — Я готов согласиться на все условия, какие вы сочтете возможным поставить мне в моем теперешнем положении, не делая меня посмешищем в глазах всего света, и поклянусь соблюдать их над священной реликвией, которую я всегда ношу при себе: это кусочек животворящего креста господня.

С этими словами король достал из-за пазухи миниатюрную золотую коробочку, приложился к ней и продолжал:

— Никогда еще над ним не произносили безнаказанно ложной клятвы. Справедливая рука провидения всегда карала такой грех до истечения одного года.

— И, однако, над этой же самой святыней вы поклялись мне в дружбе, покидая Бургундию, и вскоре после того подослали ко мне вашего клеврета Рюбампре, поручив ему убить меня или захватить живым, — заметил герцог.

— Охота вам, любезный брат, вспоминать старые ссоры, — возразил Людовик. — К тому же, даю вам слово, что вы ошибаетесь. Тогда я клялся вам совсем не на этом, а на другом кусочке животворящего креста, который был прислан мне турецким султаном и, вероятно, потерял часть своей силы вследствие долгого пребывания у неверных. Да, наконец, разве тогда, — менее чем по прошествии года, не разразилась надо мною война? Разве бургундская армия, в союзе со всеми великими вассалами Франции, не стояла лагерем в Сен-Дени, и разве я не был принужден уступить Нормандию брату? Нет, храни меня, господи, впредь от ложных клятв!

— Ладно, — сказал герцог, — я и сам думаю, что вы получили хороший урок и будете впредь лучше держать свое слово. А теперь ответьте мне прямо, без уверток: исполните вы ваше обещание и пойдете ли со мной против Марка и люттихцев?

— Я пойду на них со всем рыцарством Франции. И с развернутой орифламмой[65], — воскликнул Людовик.

— Нет, нет, это уже лишнее и было бы. Даже неблагоразумно, — возразил герцог. — Достаточно будет присутствия в моем войске вашей шотландской гвардии и нескольких сотен всадников, чтобы доказать, что вы действуете вполне свободно. Стишком большая армия могла бы…

— Сделать меня действительно свободным, хотите вы сказать? — заметил король. — Пусть так, определите сами чисто моих солдат.

— И чтобы уж раз навсегда покончить счеты, удалив один из поводов нашей распри, вы дадите ваше согласие на брак графини Изабеллы Круа с герцогом Орлеанским.

— Любезный брат, — ответил король, — вы подвергаете мою снисходительность слишком сильному испытанию. Герцог — жених моей дочери Жанны. Будьте великодушны, не настаивайте на этом требовании. Поговорим лучше о городах на Сомме.

— Мой совет покончить переговоры насчет этого пункта, — сказал герцог. — Я же, с своей стороны, не столько хлопочу об увеличении своих владений, сколько о возмещении нанесенных мне обид. Вы сами вмешались в дела моих вассалов, вы пожелали распорядиться судьбой Изабеллы Круа, так и выдайте ее замуж за члена королевской фамилии, иначе все переговоры между нами прекратятся.

— Заяви я, что делаю это охотно, никто мне не поверит, — промолвил Людовик. — Судите же сами, любезный брат, как велико мое желание угодить вам, когда я скажу, что не буду ничего иметь против этого брака, если на него даст разрешение папа и если обе стороны будут согласны.

— А все остальное уладят между собою наши министры, — заключил герцог. — Итак, мы с вами опять друзья.

— Да будет благословенно имя господне! — ответил Людовик. — Оливье, — добавил он вполголоса, обращаясь к своему любимцу, который ходил за ним по пятам, — ступай, шепни Тристану, чтобы он скорее покончил с цыганом.