Повинуясь приказанию Людовика, или, вернее, исполняя его просьбу, — ибо Людовик был теперь в таком положении, что мог только просить, — Ле Глорье, чтобы разыскать Марция Галеотти, прямо из замка направился в лучшую пероннскую таверну.

Здесь, в общей зале, он издали заметил астролога, углубившегося в разговор с какою-то женщиной в странном, не то мавританском, не то азиатском костюме. Заметив Ле Глорье, женщина встала, собираясь уйти.

— Это верные новости, и вы смело можете на них положиться, — сказала незнакомка Галеотти и с этими словами исчезла в толпе посетителей, сидевших и стоявших вокруг отдельных столиков.

— Что, брат философ, само небо, кажется, печется о тебе? — сказал шут, подходя к звездочету. — Не успел от тебя уйти один страж, как оно шлет на смену другого; не успела тебя покинуть одна глупая голова, как является другая, чтобы вести тебя в покои короля Людовика.

— Тебя послал король? — спросил Галеотти, недоверчиво осматривая говорившего и с первого взгляда угадав в нем шута, хотя в костюме Ле Глорье не было почти ничего, что обличало бы его профессию.

— Не в обиду вам, он самый, — ответил шут, — и вам лучше, чем всякому другому, должно быть известно, что, когда Могущество шлет Глупость на поиски за Мудростью, это признак, безошибочно указывающий, на какую ногу хромает больной.

— А что если я откажусь итти на столь поздний зов, да еще переданный через такого посла? — спросил Галеотти.

— В таком случае, чтобы не утруждать вашу особу, мы вас снесем на руках, — ответил Ле Глорье. — Здесь, у дверей, стоят наготове с полдюжины бургундских молодцов, которых Кревкёр дал мне именно на этот случай. Вы должны знать, что мы с моим другом Карлом Бургундским еще не отняли у вашего двоюродного братца Людовика его короны, которую он, как осел, положил к нашим ногам; правда, мы ее поурезали и поистерли маленько, но все же она из чистого золота. Говоря яснее, Людовик по-прежнему повелитель своих подданных, в том числе и ваш. Благочестивейший король у себя в Гербертовой башне Пероннского замка, и вы, его верный слуга, обязаны немедленно туда явиться.

— Ступай, я следую за тобой, — сказал Галеотти и пошел за шутом, ибо другого выхода ему не оставалось.

— И прекрасно делаете, — заметил Ле Глорье на ходу, — потому что нам приходится обращаться с вашим братцем, как с голодным львом в клетке, которому иной раз надо бросить теленка, чтобы дать работу его острым зубам.

— Уж не хочешь ли ты этим сказать, что король что-нибудь замышляет против меня? — спросил Галеотти.

— Вам это лучше знать, — отрезал шут. — Ночь хоть и темная, но я уверен, что вы и сквозь тучи различаете звезды, а я в этой науке ничего не смыслю. Знаю только, что мать, бывало, всегда советовала мне осторожнее подходить к крысе, попавшейся в западню, потому что именно в такие минуты крысы больше всего расположены кусаться.

Астролог прекратил свои расспросы, но Ле Глорье, по свойственной всем шутам привычке, не переставал нести всякий вздор, пересыпая его злыми насмешками, вплоть до ворот замка, где он с рук на руки сдал страже ученого мужа. Отсюда, переходя от часового к часовому, Галеотти попал, наконец, в башню Герберта.

Однако, намеки шута не пропали даром для Марция Галеотти, а угрюмые взгляды и мрачный, угрожающий вид Тристана, провожавшего его в спальню короля, заставили Галеотти еще больше насторожиться. Астролог умел так же внимательно наблюдать все происходившее вокруг него на земле, как и движение небесных тел: от его проницательного взора не ускользнул поэтому и блок с веревкой, которая еще слегка покачивалась, как будто приготовления были только что прерваны его неожиданным приходом. Смекнув, в чем дело, и призвав на помощь всю хитрость и изворотливость, он решил пустить в ход все средства, чтобы избавиться от грозившей опасности, а если бы это не удалось, мужественно защищать свою жизнь от всякого, кто бы вздумал на нее посягнуть.

Исполненный такой решимости, выражавшейся и в походке и во взгляде, Марций вошел к королю, нисколько, по-видимому, не смущенный ни своим неудачным предсказанием, ни гневом монарха, ни его вероятными последствиями.

— Счастливые созвездия да будут благосклонны к вашему величеству! — приветствовал он короля с низким поклоном. — Да отвратят от особы моего царственного властелина свое пагубное влияние враждебные созвездия.

— Однако, стоит тебе посмотреть вокруг, — ответил король, — стоит вспомнить, где и под чьей охраной я нахожусь, и ты легко убедишься, что благосклонные созвездия мне изменили, а враждебные соединились в самые пагубные для меня сочетания. И тебе не стыдно, Марций Галеотти, видеть меня здесь, видеть узником, зная, чьи настоятельные советы привели меня сюда?

— А не стыдно ли тебе, мой царственный ученик, — возразил философ, — не стыдно ли тебе, делавшему такие быстрые успехи в науке, тебе, с твоим глубоким умом, с непоколебимой волей, не стыдно ли тебе падать духом при первом ударе судьбы, поворачивать тыл и бежать при первой же неудаче, как бежит трус с поля брани при первом выстреле? Не ты ли сгорал желанием проникнуть в тайны, которые ставят человека выше его страстей, выше мирских забот, несчастий и горя? Не ты ли мечтал достигнуть того блаженного состояния, которое возможно обрести, только соперничая в твердости с древними мудрецами? Неужели же первый удар грома заставит тебя поникнуть головой и забыть ту славную награду, к которой ты так страстно стремился? Неужели ты остановишься на избранном тобою пути, как пугливый конь, который сворачивает с дороги, испуганный призраком воображаемой опасности?

— Призраки? Воображаемая опасность? Бесстыдный ты человек! — воскликнул с гневом король. — Да разве же эта тюрьма — не действительность? Разве стража, которую расставил мой заклятый враг и которую ты должен был видеть у моих дверей, — призраки? Предатель! Что же, по-твоему, истинное несчастье, если ты не считаешь несчастьем заточение, потерю престола и самую опасность для жизни? Скажи, что?

— Невежество, сын мой, невежество и суеверие, — ответил мудрец с величайшей твердостью, — вот единственные истинные несчастья. Поверь мне, что даже король, во всем блеске своего могущества и славы, если только он ослеплен невежеством и суеверием, менее свободен, чем мудрец, закованный в тяжелые цепи и ввергнутый в темницу. К этому единственному и истинному счастью я призван указать тебе путь, если только ты будешь во всем следовать моим наставлениям.

— Так вот она, твоя философская свобода, которую мне сулили твои уроки! — с горечью произнес король. — Как жаль, что ты еще там, в Плесси, не сказал мне, что владычество, которое ты с такою щедростью мне обещал, будет владычеством над моими страстями; что, говоря об успехе, ты имел в виду мои успехи в философской науке и что за счастье сравняться в учености и мудрости с итальянским бродягой и шарлатаном мне предстояло заплатить такой безделицей, как потеря прекраснейшей во всем мире короны и заточение в пероннской тюрьме. Вон! Ступай вон, но не думай, что ты избегнешь кары, изменник: над нами есть бог!

— Я не могу уйти и предоставить тебя твоей участи, не попытавшись оправдать в твоих ослепленных глазах свою добрую славу; она светлее самых блестящих алмазов твоей короны, и ей будут дивиться грядущие поколения, спустя века после того, как о тебе и твоем потомстве никто и не вспомнит.

— Говори, — сказал Людовик. — Но не думай, что своей наглостью ты сможешь поколебать мое убеждение или намерение. Может быть, я в последний раз произношу приговор как король, и я не хочу осудить тебя, не выслушав. Говори, и лучшее, что ты в состоянии сделать, — это сказать правду. Признайся, что я был одурачен, что ты обманщик, что твоя мнимая наука — пустой бред и что сияющие над нами планеты влияют на нашу судьбу не более, чем их отражение в реке на ее течение.

— А что тебе известно о таинственном влиянии этих небесных светочей? — смело возразил астролог. — Ты говоришь, что они не властны над течением рек? Но разве ты не знаешь, что самая ничтожная из планет — луна; а между тем она держит под своим владычеством не то что какую-нибудь жалкую речонку вроде Соммы, но и неизмеримый океан, который сообразует свои приливы и отливы с ее фазами и покоряется каждому ее движению, как покоряется раб малейшему знаку султанши. А теперь, Людовик Валуа, ответь и ты мне, в свой черед… Сознайся, разве ты не похож на безумного путника, который обрушивает свой гнев на своего кормчего только за то, что тому не удалось провести корабль в гавань, не встретив по пути противного ветра и неблагоприятных течений? Я мог, конечно, с некоторою вероятностью, предсказать тебе счастливый исход твоего предприятия, но если путь к цели опасен и труден, от меня ли зависело уменьшить эти опасности? Где же твоя мудрость, которая должна внушить тебе уверенность, что судьба часто устраивает все к лучшему, хоть и ведет нас, по-видимому, наперекор нашим желаниям?

— Ты мне напомнил, — с живостью ответил Людовик, — ты мне напомнил еще один твой обман. Ты предсказал мне, что этот юноша счастливо выполнит возложенное на него поручение. Ты знаешь, чем оно кончилось, ты знаешь, что ничто не могло нанести мне более тяжкого удара, чем впечатление, которое произвел исход этого дела на дикого бургундского быка. Твое предсказать оказалось явной ложью, и от этого тебе не отделаться никакими увертками: тебе не удастся свалить беду на то, что я не выждал благоприятного течения и не стал, хоть ты этого и хотел, сидя у моря, ждать погоды. На этот раз ты дал маху. Ты имел глупость сделать совершенно определенное предсказание, которое сразу же оказалось ложным.

— И все же оно подтвердится на деле, — смело возразил астролог. — Я не желаю лучшего торжества науки над невежеством, как то, которое мне доставит своим исполнением именно это мое предсказание. Я объявил тебе, что юноша верно исполнит всякое благородное поручение, и разве он этого не сделал? Я сказал, что он слишком щепетилен, чтобы принять участие в бесчестном деле, — разве он этого не доказал? Если ты сомневаешься, расспроси цыгана Гайраддина Мограбина.

При этих словах лицо короля вспыхнуло краской стыда и гнева.

— Я говорил тебе, — продолжал между тем Галеотти, — что сочетание созвездий грозит опасностью тому, кто отправляется в путь, и разве в пути этот стрелок не подвергался опасностям? Я предсказал тебе еще, что путешествие его будет иметь счастливые последствия для того, кто его послал: это скоро подтвердится, и ты пожнешь немалые выгоды.

— Немалые выгоды! — воскликнул король. — Вот они, твои хваленые выгоды: бесчестие и плен!

— Нет, это еще не конец, — ответил астролог, — и скоро ты сам должен будешь признать, что твоя судьба зависела от того, как этот юноша исполнит данное ему поручение.

— Нет, это уж слишком большая наглость! — возмутился король. — Мало того, что ты лжешь, ты еще издеваешься надо мной!.. Вон отсюда! Но не думай, что твое предательство останется безнаказанным: над нами есть бог!

Галеотти повернулся, направляясь к дверям.

— Постой еще минутку, — сказал Людовик. — Ты храбро отстаиваешь свой обман. Ответь мне еще на один вопрос, но только прежде хорошенько подумай. Может ли твоя мнимая наука открыть тебе час твоей собственной смерти?

— Только по отношению к смерти другого лица, — ответил Галеотти.

— Объяснись, я не понимаю тебя, — сказал Людовик.

— Так знай же, король Людовик, единственное, что я могу утверждать вполне определенно, — произнес Марций, — это то, что я умру ровно на двадцать четыре часа раньше тебя.

— Как… что ты сказал? — с волнением воскликнул король. — Постой, не уходи, подожди минутку!… Ты говоришь, что моя смерть наступит так скоро после твоей?..

— Ровно через двадцать четыре часа, минута в минуту, — с уверенностью повторил Галеотти, — если только есть хоть искра правды в этих разумных таинственных светочах, которые говорят нам без слов. Желаю вашему величеству покойной ночи!

— Постой, погоди минуту… не уходи! — воскликнул король, хватая за руку астролога и отводя его от дверей. — Послушай, Галеотти, я всегда был по отношению к тебе добр, я обогатил тебя, сделал своим другом, советником, наставником. Заклинаю тебя, будь со мной откровенен. Есть ли хоть капля истины в твоей науке? Правда ли, что окончательный исход дела будет благоприятен для меня? И неужели твоя и моя смерть так тесно связаны между собой? Признайся, Марций, что это простая уловка твоего ремесла. Признайся, прошу тебя, и ты увидишь, что тебе не придется раскаиваться. Я стар, я в плену и, может быть, завтра же должен буду лишиться престола; для человека в моем положении истина дороже целого царства, и от тебя, дорогой Марций, от тебя я жду этого неоцененного сокровища — истины!

— Я уже поверг ее к стопам вашего величества, — ответил Галеотти, — с риском, что в бешеном гневе вы броситесь на меня и растерзаете в клочки.

— Это я-то, я, Галеотти? — печально промолвил Людовик. — Увы, как ты во мне ошибаешься! Да разве я не пленник, разве я не должен быть терпелив хотя бы уже потому, что мой гнев только еще ярче подчеркнет мое бессилие. Ответь же мне откровенно: хотел ты меня обмануть? Или твоя наука — не вымысел, и ты сообщил мне правду?

— Ваше величество, простите, — сказал Марций Галеотти, — если я отвечу, что только время, только время и ход событий могут победить неверие. День-другой терпения покажут, верно ли было мое предсказание относительно шотландца. И пусть меня колесуют, пусть раздробят по суставам мои члены, если неустрашимый образ действий этого Квентина Дорварда не принесет вашему величеству выгоды, и выгоды немаловажные. Но если мне суждено умереть в этих пытках, вашему величеству не худо будет позаботиться о духовном отце: с того момента, как я испущу последний вздох, вам останется ровно двадцать четыре часа на исповедь и покаяние.

Людовик, провожая Галеотти к дверям, все еще продолжал держаться за его платье и, когда дверь отворилась, громко произнес:

— Завтра мы еще поговорим об этом подробнее. Иди с миром, ученый отец… Иди с миром! Иди с миром!

Он трижды повторил эту фразу, но, все еще опасаясь, как бы великий прево не ошибся, проводил астролога через залу, не выпуская из рук полы его платья, точно боялся, как бы у него не вырвали ученого мужа и не лишили бы жизни тут же, на его глазах. Наконец, он решился расстаться с Галеотти, повторив еще несколько раз свое прощальное приветствие: «Иди с миром!», и сделав, сверх того, повелительный знак Тристану Отшельнику, чтобы тот не смел трогать астролога.

Таким образом, собранные вовремя тайные сведения, смелость и присутствие духа спасли Галеотти от величайшей опасности, а Людовик, самый прозорливый и самый мстительный из монархов своего времени, был обманут и остался неотомщенным, благодаря своему грубому суеверию и страху смерти.

Но необходимость отказаться от задуманной мести удручающе подействовала на короля; еще более были опечалены его верные слуги, которым он поручил исполнение приговора. Только один Меченый отнесся равнодушно к такому обороту дела, и едва Людовик подал знак, отменявший казнь, как честный шотландец покинул свой пост у дверей и через минуту спал крепким сном.

Король удалился в свою комнату. Труазешель и Петит-Андрэ расположились поудобнее, чтобы немного отдохнуть, а великий прево все еще смотрел на статную фигуру астролога с таким видом, как смотрит пес на кусок мяса, вырванный у него из пасти. Между тем его достойные помощники обменивались впечатлениями.

— Бедный слепец-чернокнижникI — шепнул Труазешель товарищу с видом самого набожного сострадания. — Как он мог упустить такой прекрасный случай умереть от веревки святого Франциска и искупить хоть отчасти свое гнусное колдовство? А я еще собирался оставить на нем спасительную петлю, чтобы изгнать из него злого духа.

— Что и говорить, — ответил Петит-Андрэ, — я тоже упустил редкий случай проверить, может ли тройная бечевка выдержать такой большой вес.

Пока шла эта беседа, Галеотти, занявший место у камина, перед которым расположились разговаривавшие, искоса бросал на них недоверчивые взгляды. Первым делом астролога было запустить руку за пазуху и ощупать рукоятку прекрасно отточенного кинжала, с которым он никогда не расставался. Как мы упоминали выше, Галеотти, в то время уже немного отяжелевший, был все еще очень силен, ловок и прекрасно владел оружием. Убедившись, что надежный кинжал под рукой, звездочет вынул из кармана свиток пергамента, испещренный греческими буквами и какими-то кабалистическими знаками, и, поправив дрова в очаге, заставил их вспыхнуть таким ярким пламенем, что лица всех присутствующих разом осветились. Шотландец спал тяжелым, мертвым сном, и его неподвижное лицо казалось отлитым из бронзы. Рядом выделялось бледное, встревоженное лицо Оливье, который то будто дремал, то вдруг, точно снедаемый душевной мукой, поднимал голову, открывал глаза и к чему-то прислушивался. Недовольный и угрюмый, прево всем своим свирепым видом, казалось, говорил, что, обманутый в своих ожиданиях, он жаждет крови. На заднем плане эту картину дополняло лицемерное лицо Труазешеля с поднятыми к небу глазами, точно он мысленно творил молитву, а немного поодаль виднелась зловеще-шутовская физиономия Петит-Андрэ, забавлявшегося перед отходом ко сну передразниванием всех ужимок и гримас своего товарища.

Среди всех этих крайне мало привлекательных физиономий величественная осанка Галеотти, красивые, правильные черты и серьезное выражение его лица выделялись особенно ярко; он был похож на древнего мага, попавшего в притон разбойников и вызывавшего духов, чтобы вырваться с их помощью на свободу.

Так прошла ночь в Гербертовой башне Пероннского замка. С первым лучом рассвета, проникшим в старинную готическую комнату, король позвал Оливье. Брадобрей застал своего господина сидящим в халате и был поражен переменой, которую произвела в его наружности одна ночь смертельной тревоги. Оливье открыл уже рот, чтобы высказать свое беспокойство, но Людовик прервал его и заговорил сам. С нервною торопливостью король начал подробно излагать своему верному слуге и клеврету все ухищрения, с помощью которых он раньше старался приобрести себе друзей при бургундском дворе, и, в заключение, поручил Оливье продолжать начатое дело, как только ему будет разрешено выходить из замка. Никогда еще, кажется, этот лукавый приспешник Людовика не был так поражен удивительной ясностью ума своего повелителя и его глубоким знанием тех тайных пружин, которые управляют людьми и их поступками. Часа два спустя, Оливье выпросил у графа Кревкёра разрешение выйти из замка и отправился исполнять поручение короля. Между тем Людовик позвал к себе астролога, которому, по-видимому, он снова стал доверять, и долго с ним совещался. К концу этой продолжительной беседы к Людовику вернулись утраченные бодрость и уверенность. Затем он оделся, и, когда Кревкёр явился к нему с утренним приветствием, бургундский вельможа был изумлен тем спокойствием и самообладанием, с которыми король его принял.