Сорок человек солдат с обнаженными мечами и пылающими факелами сопровождали, или, вернее, вели под конвоем, короля Людовика из ратуши в Пероннский замок. И когда король вошел в это старинное, мрачное здание, ему показалось, что какой-то голос прошептал ему на ухо слова флорентийского поэта, начертанные над вратами ада: «Оставьте надежду, входящие сюда»[60].

Возможно, что в эту минуту в душе Людовика заговорило бы раскаяние, если бы он вспомнил о тех тысячах своих подданных, которых он без малейшего повода или по самому ничтожному подозрению бросал в темницы. Эти несчастные, лишенные всякой надежды на освобождение, были обречены на мучительное существование, за которое они, однако, цеплялись с чисто животным инстинктом.

При ярком пламени факелов свет месяца, чуть мерцавшего на облачном небе, казался еще бледнее, а багровое зарево, которое факелы разливали вокруг, придавало еще более мрачный вид массивной старой тюрьме, называвшейся «Башней графа Герберта». Это была та самая башня, при виде которой в душе Людовика накануне шевельнулось недоброе предчувствие. Теперь ему суждено было жить в ней, постоянно опасаясь насилия, которое мог безнаказанно совершить над ним под этими таинственными, молчаливыми сводами его могущественный вассал.

Мучительный страх еще сильнее сжал сердце короля, когда, проходя двором, он заметил несколько трупов, наскоро прикрытых солдатскими плащами. Он узнал в этих мертвецах своих шотландских стрелков, которые, как объяснил ему Кревкёр, были убиты «черными валлонами» герцога. Стрелки, стоявшие на часах у королевских покоев, отказались сдать караул бургундцам. Произошла стычка, и, прежде чем начальники обеих сторон успели водворить порядок, несколько человек легло на месте.

— О, мои верные шотландцы! — воскликнул король, глядя на это печальное зрелище. — Если бы вам пришлось драться один на один, вся Фландрия, не говоря о Бургундии, не могла бы выставить равных вам по силе борцов.

— Еще бы! — отозвался Меченый, который шел следом за королем. — Но плетью обуха не перешибешь… Мало найдется таких молодцов, которые могут одолеть больше двух противников зараз. Я и сам стараюсь не встречаться больше чем с тремя противниками за раз, разве только если того потребует долг, — тут уж, разумеется, не до счета.

— Так ты здесь, старый приятель? — сказал король оборачиваясь. — Значит, при мне есть еще верный слуга!

— И не один, готовый помочь вашему величеству услугой или советом, — шепнул Оливье.

— Все мы — верные слуги, — добавил угрюмо Тристан, — потому что, если герцог лишит жизни ваше величество, мы недолго вас переживем, если бы даже и хотели.

— Вот это я называю прочной гарантией верности, — подхватил Ле Глорье, который, как уже было упомянуто, из любопытства отправился вместе с Кревкёром сопровождать короля.

Между тем заторопившийся смотритель за́мка возился с огромным ключом, тщетно стараясь повернуть его в заржавленном замке. Дверь все не открывалась, и он принужден был кликнуть на помощь одного из солдат Кревкёра. Когда дверь, наконец, была отперта, шесть человек с факелами пошли вперед, освещая узкий извилистый коридор, в который лунный свет проникал сверху через бойницы и крохотные оконца, пробитые в стенах. Коридор оканчивался такой же узкой лесенкой, чрезвычайно крутой, с грубо высеченными из камня, неровными ступенями. Поднявшись по этой лесенке, король и его провожатые вошли через толстую, окованную железом дверь в так называемую большую залу башни; только небольшое пространство ее было озарено красным пламенем факелов, все же углы тонули во мраке. Две-три летучих мыши, разбуженных непривычным светом, сорвались со своих мест и стали кружиться над факелами, ежеминутно угрожая их погасить. Старик-смотритель попросил извинения у Людовика за беспорядок, царивший в зале, оправдываясь тем, что приказание герцога пришло слишком неожиданно; у него не хватило времени на надлежащую уборку, так как помещение лет двадцать пустовало, да и раньше, говорят, редко служило жильем со времен короля Карла Простоватого[61].

— Карла Простоватого? Вот оно что! — воскликнул Людовик. — Теперь я знаю историю этой башни. Здесь он был, как гласят наши летописи, убит изменником-вассалом графом Гербертом Вермандуа. Я знал, что с Пероннским замком связано предание, но не помнил, какое. Так вот где был умерщвлен один из моих предшественников!

— Не здесь, с позволения вашего величества, не в этой зале, — возразил смотритель с торопливостью проводника, обрадованного возможностью рассказать о достопримечательностях места, которое он показывает. — Не в этой зале, а в угловой комнатке, примыкающей к спальне вашего величества.

Он поспешно отворил дверь в крошечную спальню, какие обыкновенно бывают в таких старинных зданиях. Эта комната была гораздо уютнее большой, пустынной залы; здесь были наскоро сделаны некоторые приготовления к приему короля. По стенам висели ковры, в камине, много лет не топившемся, пылал огонь, а на полу были постланы соломенные матрацы для тех из свиты, кто, по обычаю того времени, должен был ночевать в комнате короля.

— Остальная свита разместится в зале, — продолжал старик. — Надеюсь, ваше величество меня извините, но распоряжение пришло так неожиданно… Вот теперь, если вашему величеству будет угодно заглянуть в эту дверь под портьерой, вы увидите высеченную в стене нишу, где был убит Карл; в нее ведет снизу потайной ход, через который проникли убийцы, и, так как у вашего величества, надеюсь, глаза лучше моих, вы можете еще разглядеть пятна крови на дубовом полу, хотя с того времени прошло уже пять веков.

Не переставая болтать, старик шарил по стене, нащупывая потайную дверь, чтобы открыть ее, но король сказал ему:

— Постой, старик, подожди немного, — быть может, тебе скоро придется передавать другую историю и показывать более свежую кровь… Как вы думаете, граф Кревкёр?

— Я могу только ответить, государь, что отведенные вам покои находятся в таком же полном распоряжении вашего величества, как и ваш собственный замок Плесси; наружная их охрана вверена Кревкёру, а его имя никогда еще не было запятнано изменой или убийством.

— Но что же болтал старик о каком-то потайном ходе? — спросил Людовик испуганным шопотом, хватая Кревкёра за плечо и указывая рукой на дверь за портьерой.

— Это просто какая-нибудь фантазия смотрителя замка Морнея, — возразил Кревкёр, — одно из старых, ни на чем не основанных преданий; впрочем, мы сами в этом сейчас убедимся.

Он уже готов был отворить дверь, но Людовик остановил его:

— Нет, нет, Кревкёр, ваша честь будет для меня достаточной порукой. Но что ваш герцог намерен сделать со мной? Не может же он долго держать меня пленником!.. Одним словом, Кревкёр, я хочу знать ваше мнение.

— Государь, — ответил Кревкёр, — вы сами видели, какое впечатление произвело на герцога ужасное известие об убийстве его близкого родственника и союзника. Вам лучше, чем кому-либо, известно, насколько справедливы его подозрения, будто злодеяние это совершено по наущению эмиссаров вашего величества. Но герцог — человек благородный и пылкий, и именно благодаря своей пылкости он не способен на тайное злодейство. Не знаю, как он намерен поступить, но то, что он решит, он сделает при свете дня и перед лицом своих и ваших подданных. Я могу только прибавить, что мы, его советники, приложим все усилия, чтобы он поступил в этом деле справедливо и великодушно.

— Ах, Кревкёр, — сказал Людовик, пожимая ему руку, как будто под наплывом горестных воспоминании, которые он не в силах был подавить, — как счастлив государь, когда его окружают люди, умеющие сдерживать порывы его дурных страстей! Их имена будут занесены золотыми буквами на скрижалях истории. Благородный Кревкёр, зачем судьба не послала мне такого человека, как вы?

— От которого ваше величество, конечно, поспешило бы освободиться, — заметил Ле Глорье.

— А, мудрец, и ты тут! — воскликнул Людовик, оборачиваясь к шуту и моментально меняя растроганный тон, каким он говорил с Кревкёром, на почти шутливый. — Значит, и ты последовал за нами?

— Как же, ваше величество, — ответил Ле Глорье: — мудрость в шутовском наряде должна следовать за безумием в багрянице.

— Как это понять, новоявленный Соломон? — спросил Людовик. — Уж не хочешь ли ты поменяться со мною ролями?

— Упаси бог! — запротестовал шут. — Ни за какие деньги!

— Почему же? Если бы мне пришлось выбирать государя, я, право, удовольствовался бы таким, как ты.

— Так-то оно так, — возразил Ле Глорье, — только вопрос еще в том, удовольствовался ли бы я таким недогадливым шутом, как ваше величество, если судить по тому, куда вас привела ваша проницательность.

— Замолчи, дурак! — крикнул Кревкёр. — Ты уж слишком распустил свой длинный язык.

— Оставьте его, Кревкёр, — заметил король, — я не знаю лучшего предмета для насмешки, как глупость умных людей. На тебе, мой друг, возьми этот кошелек с золотом и с ним вместе мой совет — никогда не быть таким дураком, чтобы считать себя умнее других… Да вот еще: сделай одолжение, разузнай, где мой астролог Марций Галеотти, и пошли его ко мне.

— Сейчас, ваше величество, — ответил шут. — Не сомневаюсь, что найду его у Жана Допльтура: ведь и философы не хуже дураков знают, где продается хорошее вино.

— Могу я надеяться, граф, что ваша стража пропустит ко мне этого ученого мужа? — обратился Людовик к Кревкёру.

— Разумеется, ваше величество, — сказал граф. — Но, к сожалению, я должен прибавить, что, по данным мне инструкциям, я никому не могу дозволить выходить из апартаментов вашего величества… Желаю вашему величеству покойной ночи, — добавил он минуту спустя. — Я должен пойти присмотреть, чтобы в зале все было приготовлено для возможно более удобного размещения вашей свиты.

— Пожалуйста, граф, не беспокойтесь о них, — заметил король, — они люди привычные ко всякого рода невзгодам, и, говоря откровенно, кроме Галеотти, которого мне надо видеть, я бы никого не хотел принимать сегодня, если это только не противоречит вашим инструкциям.

— Вы у себя полный хозяин, ваше величество, — ответил Кревкёр. — Такова воля моего государя.

— Ваш государь, которого я в настоящую минуту могу назвать и своим, очень милостивый повелитель. Мои же владения, — добавил он шутливо, — хоть они и весьма ограниченны, так как заключаются лишь в этих двух комнатах, во всяком случае достаточно обширны для оставшихся у меня подданных.

Кревкёр откланялся, и вскоре до Людовика донеслись шаги сменявшихся часовых, звон оружия и голоса начальников, отдававших приказания. Затем наступила полная тишина, и только слышен был тихий шум глубокой, мутной Соммы, которая протекала у подножия башни.

— Ступайте к себе, — сказал Людовик, обращаясь к своим приближенным, — только не ложитесь спать, потому что нам предстоит одно важное дело, с которым мы должны сегодня покончить.

Повинуясь приказанию короля, Оливье и Тристан вышли в залу, где оставались Меченый и два помощника прево. Они развели огонь в камине, согревавший и освещавший огромную залу, и теперь, завернувшись в плащи, сидели перед ним на полу в самых унылых позах.

 Оливье и Тристан не нашли ничего лучшего, как последовать их примеру. Они сидели молча, так как никогда не были добрыми друзьями и теперь не имели ни малейшего желания делиться друг с другом мыслями по поводу столь быстрой и неожиданной перемены в их судьбе. Вся остальная компания также хранила гробовое молчание.

Тем временем Людовик, оставшись один, испытывал жестокие муки, искупавшие отчасти те страдания, которые терпели другие по его милости. Он то принимался ходить по комнате быстрыми, неровными шагами, то останавливался, заломив руки, — словом, выказывал все признаки душевного волнения, которое он обычно умел так искусно скрывать. Наконец, подойдя к потайной двери, за которой, по словам старого Морнея, был умерщвлен один из его предшественников, он всплеснул руками и дал волю волновавшим его чувствам в отрывистых, бессвязных словах:

— Карл Простоватый! Карл Простоватый! Какое же прозвище даст потомство Людовику XI, чья кровь, вероятно, скоро освежит пятна твоей крови? Людовик Дурак, Людовик Простофиля, Людовик Безумный… Нет, все это слишком слабо, чтобы выразить мою безграничную глупость. Поверить, что эти головорезы люттихцы, для которых мятеж необходим, как хлеб насущный, могут хоть один день оставаться в покое! Вообразить, что этот арденнский дикий зверь обуздает инстинкты своей кровожадной натуры! Рассчитывать, что мне удастся вразумить Карла Бургундского, не испытав предварительно, окажут ли действие разумные доводы на дикого быка… Дурак, осел, идиот! Но негодяй Марций не уйдет от меня. Это он всему виной. Он да еще этот мерзавец Балю. Если только мне удастся выбраться отсюда живым, я сорву у него с головы кардинальскую шапку, хотя бы пришлось удалить ее вместе с кожей. Но другой изменник в моих руках, и настолько-то у меня еще хватит власти, чтобы наказать этого обманщика, этого шарлатана, этого подлого лжеца, благодаря которому я, как последний болван, попался в ловушку… Сочетание созвездий… Да, сочетание созвездий… Он нес чепуху, способную одурачить разве только баранью голову, а я, глупец, воображал, что понимаю его… Но берегись, Галеотти! Мы скоро увидим, что предвещало твое сочетание созвездий… Однако, надо сперва помолиться.

Сняв с головы шляпу и выбрав из числа украшавших ее образков иконку Клерийской богоматери, Людовик опустился перед нею на колени и произнес следующую своеобразную молитву:

— Преблагословенная дева Клерийская! Смилуйся надо мной, грешным. Каюсь, я часто пренебрегал тобой для преблаженной сестры твоей, пречистой девы Эмбрёнской, но я — король, власть моя велика, богатство безгранично, и, если бы даже его не хватило, я готов удвоить налоги на моих подданных, чтоб воздать должное вам обеим. Открой эти железные двери, заполни глубокие рвы и выведи меня из этой страшной опасности, как мать — свое дитя. Если я принес в дар твоей сестре графство Булонь, разве я не в состоянии и тебе принести такую же жертву? Я отдам тебе богатуюпровинцию Шампань, и ее виноградинки прольют изобилие на твой монастырь. Я обещал эту провинцию моему брату Карлу, но ты знаешь, что он умер, отравленный аббатом монастыря святого Иоанна, этим подлецом Анжели, которого, если только буду жив, я непременно накажу. Я уже давно обещал тебе это, но теперь сдержу свое слово. И если я допустил это преступление, то лишь потому, что не видел другого средства успокоить смуту в моем государстве. Не вмени же мне в вину этого старого греха, но будь, как всегда, всеблагой и милосердной заступницей. Пречистая дева, умоли твоего сына, чтоб он простил мне мои прошлые прегрешения и еще один… один маленький грех, который я должен сейчас совершить… Впрочем, это даже не грех, а только акт справедливости, потому что этот негодяй — величайший обманщик; притом же он склонен к нечестивой греческой ереси. Он недостоин твоей защиты; позволь же мне расправиться с ним и сочти за доброе дело, если мне удастся избавить свет от такого богоотступника и мерзавца, как эта собака, уничтожение которой не должно иметь в твоих глазах никакого значения. Не обращай внимания на такую мелочь, а подумай лучше о том, как помочь мне в моей беде. Вот я прикладываю королевскую печать к твоему святому изображению в знак того, что исполню свой обет относительно Шампани, и клянусь, что, зная, как ты добра и милосердна, никогда больше не стану к тебе прибегать в таких кровавых делах!

Заключив этот оригинальный договор со святой девой, Людовик с видом глубокого благочестия прочел по латыни семь покаянных псалмов и несколько молитв богородице. Затем он поднялся с колен, вполне убежденный, что заручился необходимым заступничеством. С некоторым даже лукавством он подумал, что грехи, по поводу которых он к ней до сих пор обычно обращался, были иного характера, и богоматерь Клерийская не могла считать его поэтому закоренелым убийцей. Очистив таким образом свою совесть, Людовик открыл дверь и кликнул Меченого.

— Мой доблестный воин, — сказал он ему, — ты давно служишь мне верой и правдой, но до сих пор мало подвигался по службе. В настоящую минуту я нахожусь в таком положении, что не знаю, останусь ли жив или нет. Однако, мне не хотелось бы умереть неблагодарным, не воздав по заслугам как друзьям моим, так и врагам. У меня есть друг, которого я должен наградить, — это ты, и враг, которого надо наказать, — это вероломный изменник Марций Галеотти. Лживыми уверениями он заманил меня в эту ловушку и предал смертельному врагу так же обдуманно и спокойно, как мясник обрекает на заклание свою жертву.

— Я вызову его на бой; он, говорят, умеет драться, хоть и смахивает на мешок, — сказал Меченый. — А герцог — большой друг всех военных; надеюсь, он не откажет отвести нам подходящее для этого дела местечко, и, если ваше величество останетесь живы, вам, может быть, удастся увидеть собственными глазами, как ваш слуга сумеет защитить права своего государя и отомстить этому негодному философу.

— Хвалю твою верность и преданность, — ответил король, — но этот мерзавец очень искусно владеет оружием, и я не хочу рисковать твоей жизнью, мой храбрый воин.

— С позволения вашего величества, где же была бы моя храбрость, — возразил Меченый, — если бы я испугался противника даже почище этого толстяка? Хорош бы я был, если бы, не умея ни писать, ни читать, спасовал перед увальнем, который всю свою жизнь только этим одним и занимался.

— Как бы то ни было, — сказал Людовик, — я не хочу подвергать опасности твою жизнь. Я велел этому изменнику притти сюда, и он сейчас явится. Тебе нужно только выбрать удобный момент, подкрасться к нему поближе и ударить его под пятое ребро… Понимаешь?

— Как не понять, — ответил Меченый, — но только, не во гнев будь сказано вашему величеству, дело это мне не подходит. Я и собаку-то не убью иначе, как в пылу схватки, если она на меня бросится, или…

— Неужто ты такая кроткая овечка? — воскликнул Людовик. — Да не ты ли всегда впереди и в осаде и в битве? Ведь ты, как я слышал, первый готов воспользоваться всеми выгодами, которые выпадают в таких случаях на долю победителя с безжалостным сердцем и рукой, всегда готовой разить.

— Государь, — возразил Меченый, — с мечом в руках я никогда не отступал перед врагами вашего величества и не щадил их. Приступ — дело отчаянное, и опасность так горячит кровь человеку, что, клянусь святым Андреем, нужно потом часа два, чтоб она успокоилась; вот это я и считаю законным оправданием грабежа. Но то, что ваше величество предлагаете, совсем не солдатское дело. Если астролог, как вы говорите, изменник, то пусть и умрет смертью изменника. У вашего величества есть под рукой прево с двумя помощниками, пускай они с ним и расправляются: это им больше пристало, чем заслуженному шотландскому дворянину из хорошей семьи.

— Правда твоя, — сказал король, — но ты должен по крайней мере позаботиться, чтобы ничто не помешало исполнению моего справедливого приговора.

— Я готов отстаивать его против всей Перонны, — ответил Меченый. — Ваше величество не должны сомневаться в моей готовности служить вам во всем, что не противно моей совести, а ведь она, с уверенностью могу сказать — и к моей собственной выгоде, да и к выгоде вашего величества, — достаточно растяжима. Вам ведь известно, какие мне на моем веку случалось обделывать делишки… Право, я охотнее бы вспорол себе брюхо собственным кинжалом, чем пошел бы на это для кого-нибудь другого, кроме вас.

— Значит, нечего об этом больше и толковать, — сказал король. — Слушай же: когда Галеотти войдет ко мне, становись у дверей и никого не впускай — вот и все, чего я от тебя требую. Ступай и пошли мне прево.

Меченый вышел из спальни, и минуту спустя к королю вошел Тристан Отшельник.

— Здорово, куманек! — приветствовал его Людовик. — Что ты думаешь о нашем положении?

— Положение приговоренных к смерти, если только герцог не помилует нас, — ответил прево.

— Помилует или нет, но негодяй, заманивший нас в эту западню, отправится на тот свет нашим курьером, чтобы приготовить для нас квартиру, — сказал король со свирепой улыбкой. — Тристан, ты совершил не один молодецкий подвиг во имя правосудия, и ты должен мне послужить до конца.

— И послужу, государь, — ответил Тристан. — Я хоть и простой человек, но никогда не был неблагодарным. Я выполню свой долг в этих стенах, как и во всяком другом месте, и, пока и жив, каждое слово вашего величества будет мне законом, и каждый ваш приговор будет так же точно приведен в исполнение, как если бы вы сидели на своем троне. А там пусть расправляются со мной, как хотят, мне все равно.

— Этого именно я и ожидал от тебя, куманек, — сказал Людовик. — Но есть ли у тебя надежные помощники? Изменник силен и ловок и, наверно, будет во все горло звать на помощь. Шотландец взялся охранять дверь, и только; хорошо еще, что он хоть на это согласился, да и то мне долго пришлось его ублажать… Оливье ни на что не годен, кроме лганья да лести; правда, он еще большой мастер подавать опасные советы. Но скорее он сам попадет когда-нибудь в петлю, а накинуть ее на другого — на это он совсем не способен. Подумай-ка, сумеешь ли ты покончить дело живо и верно.

— Со мной Труазешель и Петит-Андрэ, — ответил Тристан, — люди настолько искусные в своем ремесле, что из троих повесят вам одного так, что двое других и не заметят. Все мы решили жить и умереть вместе с вашим величеством; мы знаем, что, когда вас не станет, с нами расправятся не хуже, чем мы расправлялись с теми, кто попадал в наши руки… Но, с позволения вашего величества, с кем нам придется иметь дело? Я люблю знать об этом заранее, так как ваше величество не раз изволили мне выговаривать за ошибки, когда вместо настоящего преступника мне случалось вздернуть ни в чем неповинного человека.

— Ты прав, Тристан, — сказал Людовик. — Так знай же: осужденный — Марций Галеотти. Ты удивлен, но, тем не менее, это так. Негодяй лживыми предсказаниями заманил всех нас в эту ловушку и выдал герцогу Бургундскому.

— Ну, это не пройдет ему даром! — воскликнул Тристан. — И если б даже это было последним делом в моей жизни, я вопьюсь в мерзавца, как оса, а там пусть меня раздавят.

— Я знаю твою верность, — сказал король, — знаю, что ты, как честный человек, находишь удовольствие в исполнении своего долга: добродетель, говорят мудрецы, сама в себе заключает свою награду. Ступай же и приготовь жрецов: жертва приближается.

— Прикажете подвергнуть негодяя казни в вашем присутствии, государь? — осведомился Тристан.

Людовик отклонил это предложение, но велел прево заранее все приготовить, чтобы привести приговор в исполнение, как только астролог выйдет из его комнаты.

— Я непременно хочу, — добавил король, — еще раз видеть этого подлеца, чтобы поглядеть, как он будет себя вести в присутствии своего господина, которого он предал. Я с наслаждением буду смотреть, как сознание близкой и неминуемой смерти сотрет румянец с его розовых щек, как потускнеют глаза, которые так нагло мне лгали… Ах, почему здесь нет другого, того, кто подкреплял его предсказания своими советами? Но если я останусь жив, берегите ваш пурпур, кардинал Балю! Сам Рим не спасет вас, клянусь честью! Что же ты медлишь? Ступай, приготовь своих молодцов. Негодяй каждую минуту может явиться. Об одном молю небо: чтобы чего-либо он не заподозрил и не отказался притти; это была бы жестокая неудача. Ступай же, Тристан! Кажется, прежде ты не имел обыкновения медлить с исполнением моих приказаний.

— Напротив, как ваше величество сами часто изволили замечать, я всегда был слишком ретив, и это подчас вело к ошибкам: случалось принимать одно лицо за другое. Я даже попросил бы ваше величество, когда вы будете прощаться с Галеотти, подать мне какой-нибудь знак — приступать ли мне к делу. Я помню случаи, когда ваше величество изволили менять ваши решения и потом обвиняли меня в торопливости.

— Что за подозрительный человек! — воскликнул король. — Говорят тебе, я на этот раз не изменю решения. Ну, хорошо, чтобы покончить с этим, запомни твердо: если я, прощаясь, скажу этому плуту: «Над нами есть бог!» — ты делай свое дело; если же я произнесу: «Иди с миром!» — значит, я изменил свое решение. Понял?

— У меня тупая голова, государь, во всем, что не касается моего ремесла, — ответил Тристан Отшельник. — Позвольте мне повторить. Если вы скажете: «Иди с миром!» — значит, я должен делать свое дело.

— Нет, дурень, нет! — рассердился Людовик. — Тогда дай ему свободно уйти. А если я скажу: «Над нами есть бог!» — вздерни его ярда на два поближе к звездам, с которыми он так любил вести беседу.

— Не знаю, найдутся ли только у нас необходимые средства, — заметил прево.

— Так придуши его, вот и все! — посоветовал король с мрачной улыбкой.

— А труп… куда нам деть труп? — спросил прево.

— Постой, дай подумать… Окна в зале слишком малы… Но вот это окно как будто достаточно широко. Сбросим тело в Сомму, а на грудь ему приколем бумажку с надписью: «Пропустить беспошлинно: правосудие короля». А там пусть солдаты герцога вылавливают его, как контрабанду, коли им будет охота.

Великий прево вышел из комнаты короля и отозвал обоих помощников в один из углов залы. Труазешель, чтобы было светлее, воткнул в стену зажженный факел, и все трое принялись совещаться шопотом, хотя едва ли кто-нибудь мог их услышать, так как Оливье был, по-видимому, погружен в глубокое раздумье и не обращал на них никакого внимания, а Меченый крепко спал.

— Товарищи, — начал прево свою речь, — вы, может быть, думаете, что ваша песенка спета и что пришел наш черед попасть кому-нибудь в лапы. Радуйтесь же, братцы. Наш милостивый король еще раз дает нам случай отличиться, и мы должны исполнить наш долг, как люди, которые хотят оставить по себе память в истории.

— Ого, я, кажется, догадываюсь, в чем дело, — сказал Труазешель. — Его величество, как римские короли, когда они попадали впросак, выбирает опытных людей из среды исполнителей правосудия, чтобы избавить свою священную особу от неопытных рук новичка. Это был прекрасный обычай для язычников; но я, как добрый католик, право, не знаю, решусь ли я наложить руки на нашего благочестивейшего короля.

— Полно, брат, слишком уж ты щепетилен, — возразил Петит-Андрэ. — Если сам король приказывает исполнить над ним приговор, я решительно не вижу, как мы можем ослушаться. Слуги прево обязаны повиноваться своему господину, а не королю.

— Молчать, дурачье! — крикнул на них обоих прево. — Вопрос не касается особы его величества: дело идет только об этом греческом еретике и шарлатане Марции Галеотти.

— Галеотти? Вот оно что! — протянул Петит-Андрэ. — Ну, что же, вещь вполне естественная. Я не знавал еще, кажется, ни одного из этих фокусников, танцующих на канате, который помер бы своею смертью.

— Мне все же жаль его, — вздохнул Труазешель, воздевая глаза к небу: — ведь бедняга должен будет умереть без покаяния.

— Молчи, — сказал прево, — ведь он язычник и чернокнижник. Целый собор попов не мог бы наставить его на путь истины и избавить от участи, которую он заслужил. А, впрочем, если бы ему пришла охота покаяться, то ты, Труазешель, можешь сойти за духовного отца. Но хуже всего то, что вам придется, кажется, пустить в дело кинжалы, ибо у нас нет под руками необходимых орудий нашего ремесла.

— Да разве это возможно, чтобы приказание короля когда-нибудь застало нас врасплох? — воскликнул Труазешель. — У меня всегда с собой шнурок святого Франциска, трижды обмотанный вокруг тела, с готовой петлей, — недаром я принадлежу к его братству.

— А у меня, — добавил Петит-Андрэ, — найдется в кармане подходящий винт с блоком на случай, если бы пришлось исполнить работу в таком месте, где нет деревьев или где ветви растут слишком высоко от земли.

— Вот и чудесно! — обрадовался прево. — Значит, вам остается только привинтить блок вон хотя бы к той балке над дверью да продеть веревку. Я подведу молодца к дверям и займу его разговором, а вы живо накинете петлю и…

— Чик! и наш астролог очутится на небе, — подхватил Петит-Андрэ, — или по крайней мере ноги его уже не будут касаться земли.

— А не согласятся ли эти господа, — спросил Труазешель, поглядывая искоса в сторону камина, — помочь нам в случае надобности?

— Гм, не думаю, — ответил прево. — Брадобрей способен только чужими руками жар загребать, спроваживая людей на виселицу своим языком, а шотландец будет охранять выход, пока мы оборудуем дельце: у него не хватит ни ловкости, ни смекалки принять более деятельное участие.

С удивительным проворством и даже с каким-то особым наслаждением, заглушавшим сознание опасности их собственного положения, достойные приспешники прево приладили необходимые приспособления для исполнения приговора, произнесенного над Галеотти пленным монархом, радуясь, что завершат столь славным подвигом свою не менее славную жизнь. Тристан Отшельник сидел, и с видимым удовольствием наблюдал за работой своих молодцов. Оливье не замечал, что делалось вокруг. Что же касается Людовика Лесли, то он, проснувшись от шума, смотрел на эти приготовления, как на дело, не входившее в круг его обязанностей.