Квентин в начале своего ночного путешествия с трудом мог совладать с горьким чувством сердечной боли, вполне естественным для юноши, который, быть может, навеки расстался со своей возлюбленной.

Маленькая кавалькада, подгоняемая сгоравшим от нетерпения Кревкёром, спешившим достигнуть Перонны, неслась по роскошной равнине Геннегау. Яркий свет осеннего месяца заливал своим сияньем богатые зеленые пастбища, леса и поля, с которых крестьяне, пользуясь лунной ночью, спешили свезти жатву; он серебрил воды широких полноводных рек, по которым, не встречая на своем пути ни подводных камней, ни водоворотов, легко скользили белые паруса торговых судов; по берегам рек раскинулись большие, оживленные селения, среди которых высились то тут, то там мрачные башни феодальных замков с их глубокими рвами и зубчатыми стенами, и сияли вдали золотые купола многочисленных монастырей.

Но как ни очарователен был этот ландшафт, эта картина глубокого покоя и довольства, так резко отличавшаяся от диких пустынных гор его родины, она не могла отвлечь Квентина от печальных дум. Сердце его осталось в Шарлеруа, и теперь он думал только о том, что каждый шаг удаляет его от Изабеллы. Он весь отдался воспоминаниям, стараясь мысленно восстановить каждое ее слово, каждый взгляд.

Все же, когда миновал холодный час полуночи, страшная усталость после двух дней, проведенных почти без сна, стала одолевать Квентина. Мысли его утратили привычную отчетливость и стали переплетаться в голове с какими-то смутными представлениями и образами; все его чувства словно замерли. Сознавая опасность, которой он мог себя подвергнуть, если бы заснул, сидя на лошади, Дорвард делал отчаянные усилия, чтобы не погрузиться в мертвый сон. Это опасение упасть с лошади или свалиться куда-нибудь вместе с нею придавало ему на мгновение бодрость, но в следующую минуту прелестный, залитый лунным светом пейзаж опять исчезал из его отуманенных глаз, и бедняга опять почти валился с седла.

Наконец, Кревкёр, заметив состояние молодого человека, приказал двоим из своих людей ехать по обе стороны его, чтобы не дать ему упасть. А когда отряд добрался до маленького города Ландреси, граф из сострадания к юноше, не спавшему уже третью ночь, решил сделать небольшой привал часа на четыре.

Дорвард спал глубоким крепким сном, когда его разбудили звуки трубы и крики:

— В дорогу! В дорогу! На коней!

Хоть и не в пору раздались эти звуки для Квентина, проспавшего мертвым сном все четыре часа, он все-таки, проснувшись, почувствовал себя снова сильным и бодрым; вместе с восходом солнца к нему вернулась его вера в самого себя и свою счастливую судьбу. Теперь он уже не думал о своей любви, как о безнадежном фантастическом сне, но, наоборот, видел в ней как бы животворный источник энергии, которая поможет ему преодолеть все препятствия, как бы огромны они ни были.

«Направляет же свой путь кормчий корабля по Полярной звезде, — говорил он себе, — хотя и не надеется когда-либо достигнуть ее; так и мне мысль об Изабелле Круа поможет сделаться славным воином, хотя, вероятно, я больше никогда ее не увижу. Когда она услышит, что шотландец-солдат, по имени Квентин Дорвард, отличился на поле брани или при защите какой-нибудь крепости, она, быть может, вспомнит своего товарища по путешествию, вспомнит, как он сделал все, что было в его силах, чтобы отвратить грозившие ей беды, и почтит его память слезой, а могилу венком».

Почувствовав себя опять бодрым и мужественным, Квентин стал гораздо спокойнее относиться к шуткам графа Кревкёра, не отказавшего себе в удовольствии подтрунить над его изнеженностью и неспособностью выносить физическую усталость. Теперь молодой человек выслушивал все эти насмешки так добродушно и отвечал на них с такой находчивостью и в то же время так почтительно, что граф должен был, по-видимому, переменить мнение о Дорварде, который вчера, подавленный своим тяжелым положением, был или угрюмо молчалив или слишком резок.

В конце концов старый воин стал относиться даже с некоторой симпатией к своему юному спутнику, решив, что из него может выйти толк. Он даже намекнул Квентину, что если бы тот оставил свою службу у французского короля, то он, Кревкёр, постарался бы доставить ему почетное место при дворе герцога Бургундского и сам позаботился бы об его повышении.

И хотя Квентин, поблагодарив графа в подобающих выражениях, отказался от любезного предложения, его отказ нимало не испортил их добрых отношений. Восторженный образ мыслей молодого шотландца, его своеобразный иностранный выговор и особый способ выражаться часто вызывали улыбку на серьезном лице графа; но теперь это была веселая, добродушная улыбка, без малейшей примеси злого сарказма.

Таким образом маленькая кавалькада продолжала свой путь в несравненно более мирном настроении, чем накануне, и, наконец, остановилась в двух милях от знаменитой крепости Перонны, под стенами которой стояло лагерем войско герцога Бургундского, готовое, как говорили, двинуться во Францию. Людовик XI, со своей стороны, собрал большие силы под Сен-Максенсом с целью обуздать своего слишком могущественного вассала.

Перонна, расположенная на берегу многоводной реки, посреди обширной равнины, была окружена высокими, крепкими валами, глубокими рвами и считалась в те времена, как и в позднейшие, одною из самых сильных крепостей Франции[53]. Граф Кревкёр, подъезжая со своей свитой и пленником к крепости, встретил на опушке густого леса, тянувшегося к востоку от города и подходившего почти к самым его стенам, двух знатных вельмож, одетых в платье, которое в ту эпоху принято было носить только в мирное время. У каждого на руке сидело по соколу, а позади бежала большая свора испанских и борзых собак; было очевидно, что рыцари забавлялись соколиной охотой. Но, заметив издали Кревкёра, они оставили свое занятие — преследование цапли — и поскакали к нему.

— Что нового, граф? — воскликнули оба в один голос. — Выкладывайте ваши новости! Или, может быть, вы желаете сначала выслушать наши? А не то давайте меняться, хотите?

— Я с готовностью пошел бы на мену, господа, — ответил Кревкёр. приветствуя их учтивым поклоном, — если бы заранее не был уверен, что для меня она будет невыгодна.

Охотники с улыбкой переглянулись, и старший из них — красивый, смуглый человек с немного печальным лицом — сказал, обращаясь к товарищу:

— Кревкёр был в Брабанте — торговой стране; он изучил там все тонкости коммерческих уловок: мы поэтому останемся в накладе, если вступим с ним в торговую сделку.

— Господа, — возразил Кревкёр, — по праву государя, взимающего пошлину до открытия торга, герцог должен первым получить мой товар. Но не поделитесь ли вы со мною вашими новостями?

Тот, к кому обратился Кревкёр, был человек небольшого роста, с быстрым взглядом, живость которого умерялась серьезным выражением рта и особенно верхней губы. Вся его наружность обличала человека острого, проницательного ума, осмотрительного в своих решениях и в выражении своих мнений. Это был знаменитый рыцарь, известный в истории под именем Филиппа Комина, в то время любимый советник герцога Карла Смелого и один из самых приближенных к нему людей. На вопрос Кревкёра о новостях он ответил:

— Лучше всего было бы сравнить их с радугой, ибо, как радуга, они меняют цвета и оттенки, смотря по тому, ясно или облачно небо; все зависит от того, с какой точки зрения на них взглянуть. Такой радуги ни Франция, ни Фландрия не видели со времени Ноева ковчега.

— А мои вести, — сказал Кревкёр, — больше похожи на мрачную комету; они ужасны сами по себе, но предвещают в будущем еще более страшные и грозные события.

— Придется нам, видно, распаковать наш товар, Эмберкур, — обратился Комин к своему товарищу, — не то кто-нибудь перебьет у нас покупателя, потому что ведь, в сущности, наши новости уже известны всем. Слушайте же, Кревкёр, слушайте и удивляйтесь: король Людовик в Перонне.

— Как? — в изумлении воскликнул Кревкёр. — Разве герцог сдался без боя? Каким же образом разгуливаете вы здесь, когда город осажден французами? Ибо я не могу поверить, чтоб он был взят.

— Нет, разумеется, нет, — сказал Эмберкур: — бургундские знамена не отступили ни на шаг, но, тем не менее, король Людовик здесь.

— Так неужели Эдуард Английский со своими стрелками переплыл море и, как его предки, одержал новую победу при Пуатье[54]? — снова спросил Кревкёр.

— Нет, и на этот раз вы не угадали, — ответил Комин. — Ни одно французское знамя не было захвачено неприятелем, ни одно судно не выходило из Англии, а Эдуард слишком занят своими любовными делами, чтобы разыгрывать черного принца[55]. Но, так и быть, расскажу вам обо всем. Вы знаете, что, когда вы уезжали от нас, переговоры между французскими и бургундскими уполномоченными были прерваны без малейшей надежды на соглашение.

— Знаю, и все мы тогда бредили войной.

— То, что затем последовало, похоже на сон, — продолжал Комин. — Право, мне кажется, что я вот-вот проснусь и увижу, что грезил. Не дальше как вчера герцог в совете с таким бешенством восставал против дальнейшего промедления, что было решено объявить королю войну и тотчас же отдать войскам приказ к выступлению. Туазон д’Ор, который должен был отвезти вызов, уже облачился в свой официальный костюм и готовился сесть на коня, как вдруг — кого же мы видим? — к нам в лагерь въезжает французский герольд Монжуа. Мы все, конечно, подумали, что Людовик успел нас предупредить и со своей стороны шлет вызов Бургундии. Не без страха ждали мы, что разгневанный герцог обрушится на тех, кто отговаривал его объявить войну первым. Сейчас же был созван совет, и каково же было наше удивление, когда герольд возвестил нам, что Людовик находится не далее как на расстоянии часа пути от Перонны и едет с небольшой свитой к герцогу Карлу, чтобы при личном свидании уладить возникшие между ними недоразумения.

— Все это, конечно, удивительно, господа, — сказал Кревкёр, — но не так меня поражает, как вы, может быть, ожидали, ибо во время моей последней поездки в Плесси-ле-Тур всеведущий и всемогущий кардинал Балю, оскорбленный своим государем, почти перешел на нашу сторону; он намекнул мне, что постарается, воспользовавшись некоторыми известными ему слабостями Людовика, поставить его в такое положение относительно Бургундии, что герцог получит полную возможность предписывать королю любые условия соглашения. Я никак не предполагал, что эта старая лиса Людовик добровольно полезет в такую ловушку. Что же решено на совете?

— На совете, как вы, вероятно, и сами догадываетесь, — ответил Эмберкур, — очень много говорилось о чести, об оправдании доверия короля и ни слова о тех выгодах, которые можно было бы извлечь из этого посещения, хотя, само собой разумеется, все думали именно о выгодах и только ломали голову, как бы примирить их с соблюдением внешних приличий.

— Ну, а что — герцог? — снова спросил Кревкёр.

— Герцог, как всегда, говорил кратко, но смело, — ответил Комин. — «Кто из вас, — спросил он, — был свидетелем моего свидания с нашим любезным братом Людовиком после битвы при Монлери, когда я был так безрассуден, что с маленькой свитой, человек в десять, не больше, последовал за ним за парижские укрепления и таким образом отдал себя в полную его власть?» Я ответил, что мы почти все при этом присутствовали и что вряд ли кто из нас когда-либо забудет то волнение, которое он заставил нас тогда пережить. — «Вы были правы, — продолжал герцог, — осуждая меня тогда за мое безрассудство, да я и сам потом понял, что поступил, как ветреный мальчишка. А ведь в то время был еще жив мой покойный отец, и, значит, Людовику не было той выгоды захватить меня, как теперь мне завладеть им. Но, тем не менее, если мой царственный брат едет к нам с честными и благими намерениями, если он действует в этом случае с тою же искренностью, с какою действовал некогда я, мы примем его, как нашего государя… Если же с его стороны это новый обман, если этим внешним знаком доверия он думает отвести мне глаза для выполнения какого-нибудь из своих коварных замыслов, клянусь святым Георгием, горе ему!» И, топнув ногой, он приказал нам садиться на коней и ехать навстречу нежданному гостю.

— Итак, вы встретили короля? — подхватил Кревкёр. — Как видно, на свете еще не перевелись чудеса. Кто же его сопровождал? И действительно ли так мала его свита?

— Меньше, чем можно себе представить, — ответил Эмберкур. — Всего каких-нибудь десятка три шотландских стрелков да несколько рыцарей и придворных, из которых самым блестящим был его астролог Галеотти.

— Это, кажется, один из приспешников кардинала Балю, — заметил Кревкёр, — и меня не удивит, если и он, в свою очередь, приложил руку, чтобы побудить короля к этому рискованному шагу. А есть при нем кто-нибудь из высшей знати?

— Герцог Орлеанский и Дюнуа, — ответил Комин.

— Что бы там ни было, а уж с Дюнуа мы покончим наши старые счеты, — сказал Кревкёр. — Но ведь носились слухи, будто он с герцогом впали в немилость и были заключены в тюрьму?

— Да, оба они сидели в Лоше, в этом восхитительном месте уединения для французского дворянства, — сказал Эмберкур, — но Людовик освободил их, чтобы взять с собой, быть может, опасаясь оставить герцога Орлеанского без своего надзора. Из прочей же свиты самым замечательным можно, пожалуй, считать его куманька, прево Вешателя с несколькими его подручными, да брадобрея Оливье… И все это сборище было так бедно одето, что, клянусь честью, короля можно было принять за старого ростовщика, разъезжающего в сопровождении полицейского отряда за сбором долгов со своих должников.

— Где ему отвели помещение? — спросил Кревкёр.

— Вот это-то самое удивительное из всего, — ответил Комин. — Герцог предложил стрелкам королевской гвардии занять посты у городских ворот и у пловучего моста через Сомму, а королю приказал отвести поблизости дом одного из богатых горожан, Жиля Ортена. Но по пути Людовик заметил знамена Ло и Пенсиль де Ривьера, изгнанных им из Франции, и, вероятно, опасаясь столь близкого соседства со своими старыми врагами, попросил, чтобы его поместили в герцогском замке, где он теперь и живет.

— Не может быть! — воскликнул Кревкёр. — Мало ему, что он вошел в львиное логовище, он еще кладет голову прямо в пасть льву…

— Постойте, — сказал Комин. — Вы, кажется, еще не слышали… Эмберкур вам не передавал остроты Ле Глорье[56]? По-моему, это самое остроумное из всего, что только было сказано по этому поводу.

— Что же изволила изречь его высокая мудрость? — спросил граф.

— Когда герцог поспешно отдавал приказание отобрать кое-какие серебряные вещи для подарков королю и его свите, Ле Глорье сказал ему: «Друг Карл, не ломай ты понапрасну свою убогую голову: предоставь мне сделать подарок твоему братцу Людовику, и я могу тебя уверить, что мое подношение будет для него как нельзя более кстати. Я подарю ему свой дурацкий колпак с колокольчиками и свою погремушку в придачу, ибо, клянусь обедней, если он добровольно отдает себя в твои руки, значит, он еще глупее меня». — «А, если я не подам ему повода в этом раскаяться, дурень, что ты тогда скажешь?» — спросил герцог. — «Тогда, милый друг, придется уж тебе взять мой дурацкий колпак и погремушку, потому что ты будешь самым большим дураком из нас троих». И посмотрели бы вы, граф, как больно задела нашего герцога эта едкая шутка. Я видел, как он изменился в лице и закусил губы. Ну, вот вам и все наши новости, Кревкёр. Что вы о них скажете?

— Скажу, что они похожи на пороховую мину, — ответил граф, — к которой, боюсь, мне суждено поднести зажженный фитиль. Ваши новости и мои — это порох и искра, которые не могут соединиться без взрыва. Так вот, друзья мои, поезжайте-ка рядом со мной, и я вам сообщу, что произошло в Люттихском епископстве. Вы, бесспорно, тогда согласитесь со мной, что король Людовик поступил бы гораздо благоразумнее, предприняв путешествие в ад, вместо этого несвоевременного визита в Перонну.

Оба вельможи подъехали к Кревкёру и, прерывая его лишь сдержанными восклицаниями изумления и соболезнования, выслушали рассказ о люттихских и шонвальдских событиях. Затем они подозвали к себе Квентина и засыпали его таким градом расспросов о подробностях смерти епископа, что молодой человек, наконец, отказался им отвечать.

Вскоре вся компания подъехала к покрытому богатой растительностью низменному берегу Соммы. Перед путешественниками возвышались старинные крепкие стены маленького городка Перонны — Девственницы. Кругом расстилались зеленые луга, на которых белели палатки бургундского войска, состоявшего из пятнадцати тысяч человек.