Трудно решить, является ли привилегией или тяжелой повинностью обычай, по которому правители государств в сношениях друг с другом должны ограничивать проявления своих чувств самым строгим этикетом?

Даже Карл Бургундский, самый вспыльчивый, нетерпеливый и самый безрассудный из всех правителей своего времени, не чувствовал себя в силах разорвать этот заколдованный круг условных приличий, обязывающих его относиться с уважением к Людовику, как к своему сюзерену и законному государю, удостоившему его своим посещением.

Облаченный в герцогскую мантию, Карл сел на коня и, во главе самых знатных рыцарей и дворян, поскакал навстречу Людовику. Сопровождавший его кортеж сиял золотом и серебром. В эту эпоху денежные средства английского двора были истощены беспрерывными войнами; французский же двор отличался необыкновенной скромностью благодаря скупости короля, так что бургундский двор считался первым в Европе по богатству и пышности. Свита Людовика была, напротив, чрезвычайно малочисленна и, по сравнению со свитой Карла, имела совсем нищенский вид. Костюм самого Людовика делал этот контраст еще более резким: в старом потертом плаще и своей всегдашней высокой шляпе, усаженной образками, король поражал своей странной внешностью; когда же Карл, в роскошной мантии, с герцогской короной на голове, соскочил со своего благородного скакуна и преклонил колено, чтоб придержать стремя высокому гостю, сходившему со смирного иноходца, эффект получился почти комический.

Встреча двух властителей была настолько же полна самых нежных излияний дружбы, насколько лишена искренности. Правда, герцогу, при его характере, было очень трудно придать необходимую учтивость своему голосу, словам и обращению; зато король до того привык ко лжи и притворству, что они сделались как бы его второй натурой, и люди, даже близко его знавшие, иногда затруднялись определить, что в нем было искрение и что притворно.

По взволнованному голосу, принужденному обращению и резкой жестикуляции герцога король тотчас почувствовал, что задача, которую он взял на себя, будет не из легких. Но каяться было поздно, и, так как другого выхода не было, Людовику волей-неволей пришлось прибегнуть к той искусной, неподражаемо-ловкой игре, в которой он в целом мире не знал себе соперника.

В своем обращении с герцогом король производил впечатление человека, сердце которого преисполнено радостью примирения со старым испытанным другом после временного охлаждения, давно прощенного и забытого. Беседуя с ним, он осыпал себя упреками за то, что до сих пор не сделал этого решительного шага, чтобы таким знаком своего полного доверия к любезному брату убедить его в искренности своей дружбы. Он вспоминал бургундского герцога Филиппа Доброго, отца герцога Карла, и приводил примеры его отеческой к нему заботливости и доброты.

— Мне кажется, кузен, — говорил Людовик, — что ваш отец почти не делал разницы между мною и вами в своих попечениях о нас; помню, как однажды, когда я заблудился на охоте, герцог сердито бранил вас за то, что вы оставили меня в лесу одного, точно дело шло о вашем родном брате, по отношению к которому вы выказали недостаточно внимания и заботливости.

Черты лица у герцога Карла были от природы грубые и суровые; но когда, в ответ на любезные слова короля, он сделал было попытку улыбнуться, лицо его приняло поистине дьявольское выражение. «Король лицемеров, — подумал он. — О, если бы только моя честь дозволяла напомнить тебе, как ты отплатил за все оказанные тебе нашим домом благодеяния!»

— К тому же, — продолжал король, — если бы узы дружбы и родства оказались недостаточно крепкими, любезный брат мой, то ведь нас связывают еще и духовные узы: я ведь крестный отец вашей прелестной дочери Марии, которая мне так же дорога, как и мои собственные дети; а когда небу, было угодно послать мне сына, который угас через три месяца, ваш батюшка был его восприемником от купели и отпраздновал это событие с такою пышностью, какой, пожалуй, я не мог бы обставить его даже в Париже. Мне никогда не забыть глубокого впечатления, которое произвело тогда великодушие герцога Филиппа и ваше, любезный брат мой, на разбитое сердце бедного изгнанника.

— Ваше величество, — сказал, наконец, герцог Карл, принуждая себя что-нибудь ответить на любезности короля, — ваше величество тогда же изволили отблагодарить нас за это ничтожное одолжение в таких выражениях, которые с избытком вознаградили нас за все.

— Я даже помню выражения, о которых вы говорите, — заметил король улыбаясь. — Кажется, я сказал тогда, что за все доказательства вашей доброты и дружбы к бедному изгнаннику ему нечего вам предложить, кроме себя, своей жены и ребенка. И что же, я в точности сдержал свое слово.

— Не смею оспаривать того, что вашему величеству угодно утверждать, — сказал герцог, — но…

— Но вам хотелось бы знать, в чем именно слово мое согласовалось с делом, — прервал его Людовик. — Да как же: тело моего младенца Иоахима покоится в бургундской земле, сам я ныне беззаветно отдался в вашу власть; что же касается моей жены, то, принимая в расчет годы, протекшие с того дня, когда я дал свое обещание, вы и сами не станете настаивать на буквальном его исполнении. Жена родилась в день Благовещения лет пятьдесят тому назад если не больше; впрочем, в настоящую минуту она недалеко отсюда — в Реймсе, и если вам угодно требовать от меня точного исполнения обещанного, она не замедлит явиться к вашим услугам.

Как ни был герцог возмущен наглым лицемерием Людовика, пытавшегося взять с ним самый интимный дружеский тон, он не мог не рассмеяться этому оригинальному ответу, и смех его был так же резок и дик, как и все проявления его чувств. Похохотав дольше и громче, чем это было уместно при описанных нами обстоятельствах, Карл поблагодарил короля за оказанную ему честь, но решительно отказался от общества королевы, прибавив, что он охотно воспользовался бы предложением Людовика, если бы дело шло о его старшей дочери, которая славится своей красотой.

— Я в восторге, любезный брат, — сказал король со свойственной ему загадочной улыбкой, — что ваш милостивый выбор пал не на меньшую мою дочь, Жанну, так как в противном случае вам пришлось бы преломить копье с герцогом Орлеанским, и случись с кем-нибудь из вас несчастье, я в обоих случаях потерял бы верного друга и преданного родственника.

— Нет, нет, ваше величество, на этот счет вы можете быть спокойны, — ответил Карл. — Я никогда не стану поперек дороги герцогу Орлеанскому в его любовных делах. Спорный приз, из-за которого я согласился бы преломить копье с герцогом Орлеанским, должен быть без всякого изъяна.

Этот грубый намек на физическое безобразие принцессы Жанны нисколько не оскорбил короля. Напротив, он был очень доволен, что герцогу пришлись по вкусу его плоские шутки, на которые, в скобках сказать, Людовик был великий мастер и которые избавляли его от необходимости прибегать к лицемерно-сентиментальным излияниям. На этом основании он поспешил перевести беседу на такую почву, что Карл, которому было очень трудно войти в роль преданного вассала, примирившегося со своим сюзереном, сразу почувствовал себя легко и свободно в качестве радушного хозяина, принимающего у себя веселого гостя. Таким образом недостаток искренности с обеих сторон восполнялся дружеским тоном, — одинаково удобным и для герцога, с его откровенным, резким характером, и для Людовика, которому эта роль, по природной его склонности к язвительному и грубому, юмору, более всего подходила.

К счастью, все время, пока длился пир, устроенный в ратуше для высокого гостя, оба государя продолжали вести беседу все в том же шутливом тоне. На этой как бы нейтральной почве легче всего было, как тотчас заметил Людовик, удерживать герцога Карла в состоянии спокойствия, необходимого для собственной его, Людовика, безопасности.

Правда, короля немного встревожило то обстоятельство, что при дворе герцога он встретил много знатных французских дворян, которых его собственная строгость или несправедливость обрекли на изгнание и которые здесь, в Бургундии, занимали самые почетные места. Это-то обстоятельство и было, вероятно, причиной того, что Людовик, опасавшийся их ненависти и мести, обратился к герцогу с просьбой отвести ему помещение не в городе, а в самом замке или в крепости. На просьбу короля Карл немедленно изъявил свое согласие, и на лице его при этом появилась одна из тех мрачных улыбок, относительно которых трудно было решить, добро или зло они предвещали тому, к кому относились.

Но когда король в весьма осторожных выражениях и с деланно-небрежным видом, которым он рассчитывал вернее усыпить подозрения, осведомился, не могут ли шотландские стрелки его гвардии на время его пребывания в замке занять там посты вместо того, чтобы держать караул у городских ворот, как предложил герцог, Карл ответил со своей всегдашней резкой манерой:

— Ни в коем случае, государь! Вы находитесь в лагере и в городе вашего вассала, как меня называют; мой замок и мой город — ваши, точно так же, как и мои войска: так не все ли равно, мои ли люди или ваши стрелки будут на страже безопасности вашего величества? Нет, клянусь святым Георгием: Перонна, эта девственная крепость, никогда не утратит своей репутации из-за моей небрежности! За девушками, мой царственный брат, нужен глаз да глаз, если мы хотим, чтоб за ними сохранилась добрая слава.

— Конечно, любезный мой брат, я вполне с вами согласен, — ответил Людовик, — тем более, что я не менее вас заинтересован в доброй славе этой крепости. Перонна, как вам известно, принадлежит к числу тех городов по реке Сомме, которые были отданы моим отцом вашему блаженной памяти покойному родителю в залог взятой им взаймы суммы денег и, следовательно, могут быть выкуплены. И, говоря откровенно, я, как исправный должник, желающий покончить со всякого рода обязательствами, отправляясь сюда, захватил с собой несколько мулов, нагруженных серебром. Полагаю, что этих денег будет достаточно на содержание, по крайней мере, в течение трех лет даже вашего поистине королевского двора.

— Я не возьму ни одного экю[57] из этих денег, — отрезал герцог, закручивая усы. — Срок выкупа давно миновал, ваше величество; да, в сущности, и на право выкупа ни одна из договаривавшихся сторон никогда не смотрела серьезно. Уступка этих городов была единственным вознаграждением отцу от Франции за то, что в счастливую для вашего дома минуту он согласился простить убийство моего деда и променять союз с Англией на союз с вашим отцом. Клянусь святым Георгием, не случись этого, ваше величество не только не владели бы городами на Сомме, но, пожалуй, не удержали бы за собой даже городов за Луарой. Нет, я не уступлю из них ни одного камня, хотя бы за каждый камень мне платили на вес золота. Доходов Бургундии, хоть она всего только герцогство, вполне достаточно, чтобы содержать прилично мой двор, даже когда я принимаю у себя государя, и мне нет никакой надобности продавать отцовское наследство.

— Прекрасно, любезный брат, — ответил король своим мягким и невозмутимым тоном, как будто не замечая резкого тона и гневных жестов герцога Карла. — Я вижу, вы такой друг Франции, что не хотите расстаться даже с тем, что ей принадлежит. Но когда нам придется обсуждать это дело в совете, мы прибегнем к посреднику… Что вы скажете, например, о Сен-Поле? Ведь это умнейшая голова во всей Франции.

— Клянусь честью, — воскликнул герцог, — я удивляюсь, как ваше величество может так отзываться о коварном предателе, изменившем и Франции и Бургундии, о человеке, который всегда старался раздувать наши несогласия с единственной целью разыграть потом роль примирителя? Нет, клянусь орденом, который ношу, недолго болота Сен-Поля будут служить для него верным убежищем.

— Не горячитесь, любезный брат, — сказал король, улыбаясь, и, понизив голос, добавил: — Когда я упомянул о голове коннетабля, говоря о том, что она могла бы уладить возникшие между нами недоразумения, я вовсе не имел в виду его тела, которое с большим удобством могло бы остаться в Сен-Кентене.

— Ха-ха-ха! В таком случае, я вполне с вами согласен, наше величество, — ответил Карл с тем же резким хохотом, каким он встречал и другие грубые шутки короля, и прибавил, топнув ногой: — Да, в этом смысле голова коннетабля могла бы быть полезна и в Перонне.

Однако, Людовик не ограничивался разговорами, где к смеху и шуткам примешивались намеки на серьезные дела; в продолжение всего пиршества в ратуше и потом, во время свидания с герцогом в собственных покоях Карла, Людовик пользовался каждым случаем, чтобы незаметно закинуть удочку и коснуться какого-нибудь важного вопроса.

Вообще, надо отдать справедливость хладнокровию и мужеству Людовика. Опрометчиво сделанный им решительный шаг поставил его, — если иметь в виду бешеный нрав герцога и существовавшую между ними непримиримую вражду, — в весьма опасное положение; исход этого рискованного предприятия не только был сомнителен, но мог оказаться роковым; тем не менее, никогда еще кормчий, очутившись у неведомых берегов, не вел себя с большею осмотрительностью, твердостью и отвагой. С поразительным искусством и точностью король как бы измерял всю глубину тайных помыслов своего врага, не испытывая ни страха ни колебаний, когда он при этом обнаруживал больше подводных камней и опасных мелей, чем надежных гаваней.

Наконец, прошел день, столь утомительный для Людовика, который должен был все время напрягать свои умственные силы, так как его положение требовало величайшей бдительности и внимания. Не менее тягостен был этот день и для герцога, принужденного сдерживать взрывы своего бешеного нрава, к чему он совсем не привык.

Но зато, как только Карл, распростившись с королем по всем правилам этикета, удалился в свои апартаменты, он дал полную волю гневу, который ему так долго пришлось подавлять. Град самых отборных ругательств обрушился в тот вечер на головы тех, для кого он вовсе не предназначался; приближенным герцога пришлось выдержать настоящую бурю, пока, наконец, Ле Глорье удалось разогнать тучи разными прибаутками и остротами; герцог принялся тогда хохотать во все горло, бросил шуту золотой, затем позволил себя раздеть, осушил огромный кубок вина с пряностями, лег в постель и крепко уснул.

Между тем блестящая свита из придворных герцога Карла проводила Людовика вплоть до помещения, отведенного ему в Пероннском замке; у входа в крепость сильная стража из стрелков и воинов других родов оружия отдала ему честь.

Когда он сошел с коня, чтобы пройти по подъемному мосту, переброшенному через необыкновенно широкий и глубокий ров, он взглянул на часовых и сказал, обращаясь к Комину, сопровождавшему его вместе с другими бургундскими рыцарями:

— И они тоже носят крест святого Андрея, только не такой, как у моих стрелков.

— Но они так же готовы умереть, защищая ваше величество, — подхватил Комин, от чуткого уха которого не ускользнул оттенок беспокойства, прозвучавший в этих словах. — Они носят андреевский крест вместе со знаком Золотого Руна, ордена герцога Бургундского.

— Я знаю, — ответил Людовик, указывая на цепь этого ордена, которую он надел, чтобы оказать внимание своему хозяину. — Это — одно из звеньев цепи родства и дружбы, связывающей нас с нашим братом. Мы братья по духу, и братья по крови и друзья, как и подобает быть добрым соседям… Нет, господа, дальше вы не пойдете! Я не могу вам позволить провожать меня дальше нижнего двора, вы уж и так были слишком любезны.

— Герцог велел нам проводить ваше величество до отведенных вам покоев, — сказал Эмберкур. — Надеюсь, ваше величество разрешите нам исполнить приказание нашего государя.

— Полагаю, что в таком незначительном деле, как это, — сказал король, — даже вы, его подданные, можете позволить себе исполнить мое, а не его приказание. Мне что-то не по себе, господа… я устал. Большая радость подчас утомляет не меньше непосильного труда. Надеюсь, завтра я буду в состоянии в полной мере насладиться вашим обществом. Вашим в особенности, синьор Комин… Ведь вы летописец нашего времени[58], и все мы, желающие составить себе имя в истории, должны постараться заручиться вашей благосклонностью, потому что перо ваше, говорят, бывает очень остро, когда вы захотите. Покойной ночи, господа!

Польщенные таким вниманием короля, бургундские рыцари откланялись в искрением восторге от его обращения. Людовик остался один с двумя-тремя из своих приближенных под сводами огромных ворот, выходивших во внутренний двор Пероннского замка, где в одном из углов стояла высокая башня. Это было главное укрепление замка и вместе с тем тюрьма. Огромное, массивное, угрюмое здание было залито яркими лучами месяца, светившего, как мы уже знаем, в ту самую ночь и в тот же час Дорварду по дороге из Шарлеруа в Перонну. Массивные стены башни, сооружение которой относили к эпохе Карла Великого, были необыкновенной толщины, а окна очень малы и заделаны железными решетками. Вся эта неуклюжая громада из камня и железа отбрасывала через весь двор мрачную тень.

— Меня не здесь поместили? — спросил король, содрогнувшись, точно от зловещего предчувствия.

— Нет, нет, сохрани бог! — воскликнул седой старик-смотритель, провожавший Людовика с непокрытой головой. — Для вашего величества приготовлено помещение пониже, вон в том соседнем здании; это — те самые покои, в которых король Иоанн провел две ночи перед битвой при Пуатье.

— Гм, предзнаменование не слишком приятное, — пробормотал король. — Но что это за башня, мой друг? И почему ты с таким ужасом о ней отозвался?

— Говоря откровенно, ваше величество, — ответил смотритель, — я не могу сказать о ней ничего дурного, кроме… кроме того, что часовые уверяют, будто иногда в ней виден свет и по ночам слышатся какие-то странные звуки… Да в этом, впрочем, нет ничего удивительного: ведь эта башня служила некогда государственной тюрьмой, и о ней ходит много всяких толков.

Людовик не стал больше расспрашивать, ибо ни у кого не было столько причин уважать тюремные тайны, как у него. У дверей отведенного ему помещения, — здания, не столь древнего, как башня, но все-таки весьма мрачного и старинного, — стоял на страже небольшой отряд шотландских стрелков. Герцог, несмотря на свой отказ, приказал их здесь поставить, чтобы солдаты Людовика находились поблизости к особе своего государя. Начальником отряда был старый лорд Кроуфорд.

— Кроуфорд, мой добрый, верный Кроуфорд! — воскликнул король. — Где ты пропадал весь день? Неужели бургундские вельможи настолько негостеприимны, что могли отнестись с недостаточным вниманием к самому благородному и самому храброму воину, когда-либо являвшемуся при их дворе? Я не видел тебя за столом.

— Я отказался от приглашения, государь, — ответил Кроуфорд. — Прошло то время, когда я мог потягаться за пирушкой с любым из бургундцев; теперь какие-нибудь четыре пинты[59] вина сваливают меня с ног, да кроме того мне кажется, что в интересах вашего величества я должен был сегодня показать пример моим молодцам шотландцам.

— Ты всегда рассудителен, — заметил король, — но именно сегодня, когда у тебя под командой так мало людей, у тебя должно быть меньше дела; к тому же в праздник позволительно иной раз и кутнуть, не то, что в опасное военное время.

— Чем меньше у меня людей, государь, — возразил Кроуфорд, — тем больше я должен заботиться, чтоб они были в состоянии исполнить свои обязанности; а чем кончится этот праздник — весельем или дракой, это еще никому не известно.

— А разве у тебя есть поводы для беспокойства? — с живостью спросил король, понижая голос до шопота.

— Нет, государь, — ответил Кроуфорд, — но я предпочел бы, чтобы они были, ибо опасность, которую предвидишь, уже не опасность. Какой пароль прикажете отдать на сегодняшнюю ночь, государь?

— Пусть будет «Бургундия» в честь нашего хозяина и твоего любимого напитка, Кроуфорд.

— Я ничего не имею ни против герцога, ни против напитка, носящего это имя, — сказал Кроуфорд, — лишь бы первый был посмирнее, а второй позабористей. Покойной ночи, ваше величество!

— Покойной ночи, мой верный шотландец! — ответил король и прошел в свои покои.

У дверей спальни на часах стоял Меченый.

— Ступай за мной, — сказал король, проходя, и стрелок, как заведенная машина, зашагал вслед за своим господином и, войдя в спальню, остановился, как вкопанный, у дверей, ожидая приказаний.

— Нет ли известий об этом странствующем рыцаре — твоем племяннике? — спросил король. — Он пропал без вести с тех самых пор, как прислал нам двух пленников в виде первого результата своих подвигов.

— Слухом земля полнится, государь, — ответил стрелок, — но я надеюсь, ваше величество поверите, что если он и дурно поступил, то сделал это не по моему совету или примеру: я знаю свое место и никогда бы не позволил себе сбросить с седла кого-либо из лиц, близко стоящих к дому вашего величества, так как…

— Об этом не рассуждай, — перебил его Людовик, — твой племянник исполнил свой долг.

— А вот уж насчет исполнения долга, ваше величество, — подхватил Меченый, — так это прямо могу сказать, мои уроки. «Квентин, — сказал я ему, — что бы там ни случилось, ты всегда должен помнить, что ты шотландский стрелок и прежде всего обязан исполнять свой долг».

— Я так и думал, что у него был хороший наставник, — сказал Людовик. — Но ты так и не ответил на мой вопрос. Давно ли ты имел известия о племяннике?.. Отойдите, господа, — добавил он, обращаясь к своим приближенным, — это дело касается только меня одного.

— Не во гнев будь сказано вашему величеству, — признался стрелок, — я нынче вечером повстречал конюха Шарло, которого мой племянник прислал из Люттиха или из какого-то епископского замка в его окрестностях, куда он благополучно доставил графинь Круа.

— Слава богу! — воскликнул король. — Да так ли это? Верны ли твои сведения?

— Вернее верного, государь, — ответил Меченый. — Кажется, у Шарло есть даже письма к вашему величеству от самих графинь Круа.

— Ступай же, ступай, веди его сюда! — сказал король. — Отдай свой мушкетон кому-нибудь, все равно, ну, хоть Оливье. Слава и хвала пречистой деве! Даю обет украсить ее алтарь решеткой из чистого серебра.

И, как он всегда это делал в своих припадках набожности, Людовик сиял шляпу, выбрал из числа прикрепленных к ней образков свое любимое изображение богоматери и, благоговейно опустившись перед ним на колени, торжественно повторил свой обет.

Вскоре явился конюх Шарло, первый посол, отправленный Дорвардом из Шонвальда, и вручил королю письма графинь Круа. Дамы весьма холодно благодарили Людовика за оказанный им прием и в несколько более теплых выражениях — за разрешение оставить французский двор и за оказанное им содействие, благодаря которому им удалось благополучно выехать из пределов Франции. Людовик не только не оскорбился этими письмами, но от души хохотал, читая их. Затем он с видимым интересом спросил у Шарло, благополучно ли они совершили свой путь и не было ли с ними в дороге каких-либо приключений. Конюх Шарло, простоватый парень, весьма сбивчиво рассказал о стычке, в которой был убит его товарищ гасконец, а больше, по его словам, он ничего не знал. Тогда король стал подробно расспрашивать, какою доро́гою они ехали в Люттих, и несколько раз переспросил глупого парня, когда тот объяснил, что, не доезжая Намюра, они направились, прямой дорогой на Люттих по левому, а не по правому берегу Мааса, как было обозначено в маршруте. Приказав выдать Шарло небольшую денежную награду, Людовик отпустил его, объяснив свое беспокойство опасением за участь графинь Круа.

Несмотря на то, что известие о благополучном путешествии дам шло совершенно вразрез с его тайными намерениями, Людовик был, видимо, так им доволен, точно его план увенчался блестящим успехом. Он вздохнул, как человек, у которого свалилась с души огромная тяжесть, и, задумчиво устремив глаза к небу, погрузился в размышления.

Немного погодя он приказал позвать к себе астролога. Галеотти явился, как всегда, полный достоинства и уверенности, но на лице его проскальзывала едва уловимая тень сомнения, как будто он не был уверен, хорошо ли примет его король. Однако, прием оказался даже милостивее обыкновенного. Людовик назвал его своим другом, своим отцом в науке, телескопом, через который короли должны смотреть в далекое будущее, и в заключение надел ему на палец кольцо весьма значительной ценности. Галеотти, хоть и не догадывался, что именно так неожиданно возвысило его в глазах короля, но тем не менее, слишком хорошо зная свое ремесло, не выдавал своих мыслей. Он молча выслушал похвалы короля и только скромно заметил, что всецело относит эти лестные отзывы никак не к себе, а к той великой науке, которую он изучает, так как он лишь недостойное орудие, при посредстве которого ей угодно совершать свои чудеса. На этом собеседники расстались, более, чем когда-либо, довольные друг другом.

Как только астролог вышел, Людовик опустился в кресло в видимом изнеможении и приказал удалиться всем своим слугам, кроме Оливье, который тотчас молча и бесшумно принялся помогать королю в необходимых приготовлениях ко сну.

Король, против своего обыкновения, находился в крайне подавленном состоянии; такое необычное состояние сильно встревожило Оливье.

Несколько времени он молча прислуживал ему, но, наконец, не выдержал и заговорил с тою фамильярностью, которую Людовик сам иногда допускал в разговорах со своим любимым слугой.

— Что с вами, государь? У вашего величества такой вид, как будто вы проиграли сражение, а между тем я был при вас целый день и нахожу, что никогда еще вы не оставляли поля битвы с большею честью.

— Поля битвы? — повторил Людовик, поднимая голову, в продолжал своим обычным язвительным тоном: — Скажи лучше, арену для боя быков; никогда еще, кажется, свет не производил такого слепого, упорного, неукротимого животного, как мой любезный братец герцог Бургундский; его можно сравнить разве только с быком, вскормленным специально для боев. Но все равно ты прав: я задал ему сегодня немало работы. А ты лучше порадуйся со мной, Оливье, что ни один из моих планов не удался, ни первый — относительно графинь Круа, ни второй — относительно Люттиха. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, государь, — ответил Оливье, — я не могу поздравить ваше величество с крушением самых излюбленных ваших планов, пока вы мне не объясните причину такой перемены в ваших желаниях и целях.

— Говоря вообще, никакой перемены не произошло, — сказал король. — Но сегодня я узнал герцога лучше, чем знал до сих пор. Когда он был графом Шаролэ, а я французским дофином-изгнанником, словом, во времена старого герцога Филиппа, мы с ним развлекались вдвоем, охотились, гуляли, и немало было у нас самых удивительных приключений. Тогда я имел на него большое влияние, потому, что более сильный ум всегда имеет перевес над более слабым. Но с тех пор Карл изменился; он стал упрям, самоуверен, несговорчив, и теперь, пользуясь преимуществом своего положения, он намерен, кажется, довести дело до крайности. Некоторые вопросы я должен был совсем обходить, других касаться с такой осторожностью, с какой мы касаемся раскаленного железа. Посмотрел бы ты, как он вспыхнул, когда я только намекнул ему, что эти беглые графини Круа могли по дороге в Люттих (ибо я ему откровенно признался, что по моему убеждению, они направились в Люттих), что они могли попасть в руки какого-нибудь из пограничных разбойников. Бесполезно повторять все, что он мне наговорил по этому поводу, довольно будет, если я скажу, что я положительно считал бы свою голову в опасности, если бы в эту минуту пришло известие, что твой блестящий проект поправить выгодной женитьбой дела твоего друга Гильома Бородатого увенчался успехом.

— С позволения вашего величества, он мне не друг, — возразил Оливье. — И друг и проект не мои.

— Правда твоя, Оливье, — согласился король, — ты предлагал не женить, а обрить этого молодца. Как бы то ни было, Оливье, счастлив тот, кому она достанется, потому что быть повешенным, колесованным, четвертованным, — вот самые нежные пожелания, которыми мой любезный братец удостаивает того, кто дерзнет жениться на молодой графине без его всемилостивейшего разрешения.

— Столь же близко к сердцу он принимает, разумеется, и беспорядки в Люттихе? — осведомился Оливье.

— Никак не меньше, если не больше, как ты сам, вероятно, догадываешься, — ответил король. — Но как только я принял решение ехать сюда, я послал гонцов в Люттих с поручением отложить на время волнения; я приказал моим пылким и суетливым друзьям Руслару и Павильону притаиться и сидеть, как мыши в норе, пока не кончится наше радостное свидание с братом.

— Итак, судя по словам вашего величества, лучшее, на что можно теперь надеяться, это — что положение вашего величества не ухудшится, — язвительно заметил Оливье. — Это напоминает журавля в басне, который сунул голову в пасть лисе и потом благодарил свою счастливую судьбу за то, что ему удалось уйти невредимым. А между тем минуту тому назад ваше величество не знали, как отблагодарить мудрого философа, который убедил вас затеять всю эту многообещавшую игру.

— Ни в какой игре не следует отчаиваться, пока она не проиграна, — резко возразил король, — а у меня нет ни малейшего основания думать, что я проиграю. Напротив, если не случится ничего такого, что раззадорило бы мстительный нрав этого сумасшедшего, я даже уверен в победе; я поэтому должен быть признателен науке, которая помогла мне избрать исполнителем моего замысла этого юношу, чей гороскоп так близко сходится с моим, человека, спасшего меня от великой опасности хотя бы и тем, что он ослушался моих приказаний. Ведь только благодаря его неповиновению графиням удалось избегнуть засады Марка.

— Ваше величество найдете немало охотников служить вам на таких условиях, — сказал Оливье. — Всякому приятнее творить свою волю, чем исполнять чужие приказания.

— Ты не понимаешь меня, Оливье, — с нетерпением ответил Людовик. — Я это предвидел, и то же самое предсказал мне Галеотти; правда, я предвидел не то, что Марк потерпит в этом случае неудачу, но что молодой шотландец вполне успешно выполнит возложенное на него поручение; так оно и случилось, хотя успех оказался не совсем тот, какого я ожидал. Но, видишь ли, звезды могут предсказывать только общие результаты: они умалчивают о средствах, с помощью которых будет достигнут тот или другой результат, и таким образом часто выходит совсем не то, чего мы ожидали. Впрочем, что толку говорить с тобой об этих высоких тайнах. Ты ведь все равно ни во что не веришь. Расскажи-ка мне лучше, не замечаешь ли ты в обращении с нами окружающих чего-нибудь такого, что могло бы возбудить подозрение.

— Государь, — ответит Оливье, — ваше величество и ваш великий ученый ищете указаний в сочетаниях небесных светил и в явлениях тверди небесной; я же не более, как червь, пресмыкающийся по земле, и обращаю внимание только на то, что доступно моему кругозору. Но все-таки я знаю, как до́лжно принимать гостей столь высокого сана, как ваш; я вижу, как принимают здесь ваше величество, и не могу не замечать кое-каких недочетов. Сегодня вечером, например, герцог, сославшись на усталость, довел вас только до дверей, предоставив своим придворным проводить вас в отведенные вам покои. Ваши комнаты убраны небрежно, явно наспех: драпировки повешены криво; на одной, как вы можете убедиться сами, люди ходят на головах, а деревья растут вверх корнями.

— Пустяки… Простая случайность, недосмотр вследствие торопливости, — возразил Людовик. — Когда ты видел, чтобы я придавал значение подобным мелочам?

— Да, в сущности, это — мелочи, не заслуживающие внимания, государь, — продолжал отстаивать свое мнение Оливье, — но они показывают ту степень уважения к вашей особе, которую слуги подметили в своем господине. Поверьте, ваше величество, что, если бы герцог хотел принять вас, как желанного гостя, его слуги успели бы в несколько минут сделать то, на что нужны недели… И когда это было, — добавил он, указывая на рукомойник и умывальную чашку, — чтобы вашему величеству подавали умываться иначе, как на серебре?

— Ну, это последнее замечание слишком в духе твоих профессиональных обязанностей, друг Оливье, чтобы стоило на него возражать, — с вынужденной улыбкой ответил король. — Правда, когда я был только дофином и притом изгнанником, мне подавали на золоте, по приказанию того же самого Карла, который считал серебро слишком низким металлом для наследника французского престола. Ну, что ж, видно, теперь он считает его слишком дорогим для французского короля… Пора, однако, и спать, Оливье… Решение было принято и приведено в исполнение; остается только мужественно довести до конца начатую игру. Я знаю моего братца: он, как и все дикие быки, зажмуривает глаза, кидаясь на врага; мне надо только выждать момент, как это делают тореадоры, и его собственная слепая ярость отдаст герцога в мои руки.