Схватка между шварцрейтерами и бургундцами длилась всего несколько минут. Воины Марка были быстро обращены в бегство, благодаря лучшим коням, лучшему вооружению и боевому порядку отряда графа Кревкёра. Не прошло и пяти минут, как граф, обтирая окровавленный меч о гриву коня, уже возвращался к опушке леса, где Изабелла наблюдала ход сражения. Часть его отряда следовала за ним, другая бросилась в погоню за неприятелем.

— Стыд и срам, что наше оружие приходится осквернять кровью этих подлых свиней, — сказал граф.

И, вложив меч в ножны, продолжал:

— Ваша родина встретила вас довольно сурово, прекрасная кузина, но, странствуя, всегда следует быть готовой к таким приключением. Хорошо еще, что я подоспел во время, потому что, могу вас уверить, черные всадники относятся к графской короне не с большим уважением, чем к чепцу простой поселянки, а ваша свита едва ли была бы в состоянии вас защитить.

— Граф, — сказала Изабелла, — позвольте спросить вас без всяких предисловий, должна ли я считать себя пленницей и куда вы думаете меня отвезти?

— Вы сами знаете, неразумное дитя, как бы я вам ответил, будь на то моя воля. Но в последнее время вы и ваша сумасбродная сваха — тетушка широко расправили свои крылышки, и я боюсь, что вам придется сложить их на некоторое время и посидеть в клетке. Я же, с своей стороны, считаю своим долгом, — печальным долгом, поверьте, — доставить вас в Перонну ко дворцу герцога Карла. Я поэтому сдаю начальство над отрядом моему племяннику, графу Стефану, а сам буду вас сопровождать, так как думаю, что в ваших переговорах с герцогом вам понадобится посредник… Надеюсь, этот молодой повеса сумеет справиться с возложенным на него поручением.

— С вашего позволения, дядя, — перебил его граф Стефан, — если вы сомневаетесь в моих способностях, отчего бы вам не остаться самому при отряде, а я бы взялся быть слугой и защитником графини Изабеллы Круа.

— Конечно, племянничек, твое предложение не лишено смысла, — ответил Кревкёр, — но пусть уж будет так, как я решил. Только потрудись хорошенько запомнить, что твои обязанности будут заключаться отнюдь не в охоте на этих черных свиней — занятие, к которому ты, кажется почувствовал особое призвание, — а в том, чтобы суметь отдать мне точный отчет о положении дел в Люттихском округе, откуда до нас стали доходить такие странные слухи. Пусть человек десять едут за мной, остальные же, вместе со знаменем, останутся под твоим начальством.

— Еще минута, кузен, — сказала графиня Изабелла. — Прежде чем окончательно стать вашей пленницей, я хотела бы выговорить свободу для тех, кто делил со мною все превратности судьбы. Позвольте этому молодцу, моему верному проводнику, вернуться беспрепятственно в свой родной город Люттих.

Кревкёр бросил проницательный взгляд на честное, круглое лицо Ганса Гловера и произнес:

— Парень, кажется, в самом деле безобидный. Он может доехать с моим племянником до того пункта Люттихского округа, где остановится отряд, а там пусть отправляется на все четыре стороны.

— Не забудь передать мой привет Гертруде, — сказала графиня, обращаясь к проводнику, и, сняв с шеи нитку жемчуга, подала ему со словами: — Попроси ее принять эту вещь на память об ее несчастном друге.

Честный Ганс взял жемчуг и, отвесив неуклюжий поклон, с искреннею признательностью поцеловал прекрасную руку графини, которая нашла средство с такой деликатностью отблагодарить его за оказанную услугу.

— Гм, гм… Знаки дружбы и преданности, — пробормотал Кревкёр. — А нет ли у вас еще каких просьб, графиня? Говорите скорей, время ехать.

— Только одна, — сказала Изабелла смутившись. — Будьте благосклонны к этому… к этому молодому дворянину.

— Гм!.. — снова протянул граф, бросая на Квентина такой же проницательный взгляд, каким он удостоил Ганса Гловера, но, по-видимому, на этот раз он остался менее удовлетворенным. — Гм… да!.. Это клинок другого закала… А позвольте вас спросить, прелестная кузина, — продолжал он, добродушно посмеиваясь над замешательством Изабеллы, — чем, собственно, этот… этот слишком молодой дворянин заслужил с вашей стороны такое внимание?

— Он спас мне жизнь и честь, — сказала графиня, краснея от стыда и досады.

Квентин тоже вспыхнул, но то была краска негодования: тем не менее, он благоразумно сдержался, боясь еще больше испортить дело.

— Жизнь и честь? Вот как! Гм… да… — повторил Кревкёр. — А по-моему, прекрасная кузина, вам не следовало бы ставить себя в положения, налагающие на вас подобные обязательства по отношению к этому… слишком молодому дворянину… Но что было, того не воротишь. Пусть этот юноша, если звание ему дозволяет, сопровождает нас: я о нем позабочусь. Только предупреждаю, что на будущее время я беру на себя охранять вашу жизнь и честь, а для вашего спутника постараюсь найти более подходящее занятие, чем обязанность телохранителя при странствующих девицах.

— Позвольте вам заметить, граф, — сказал Квентин, который не смог дольше себя сдерживать, — что вы впоследствии, вероятно, пожалеете о ваших легкомысленных выражениях относительно совершенно чужого и неизвестного вам человека. Мое имя Квентин Дорвард; я стрелок шотландской гвардии, в которую, как вам известно, принимают только дворян.

— Чрезвычайно признателен вам за сообщенные сведения, господин стрелок, — ответил Кревкёр тем же насмешливым тоном. — Не будете ли вы так добры выехать со мной вперед.

В то время, как Квентин исполнял приказание графа, имевшего в ту минуту если не право, то власть приказывать, он заметил, что Изабелла смотрела ему вслед с такой тревогой и нежным участием, что слезы невольно выступили у него на глазах. Но он тут же подумал, что должен держать себя, как подобает мужчине, чтобы не дать повода графу Кревкёру для новых насмешек. Поэтому он решил, не дожидаясь вопросов с его стороны, начать с ним разговор в таком тоне, который убедил бы его, что он, Квентин, заслуживает большего уважения и лучшего обращения.

— Граф Кревкёр, — сказал Квентин учтиво, по решительно, — позвольте осведомиться прежде, чем мы поедем дальше, свободен ли я, или должен считать себя вашим пленником?

— Тонкий вопрос, — заметил граф. — На него я могу вам, в свою очередь, ответить только вопросом. Как вы полагаете, воюют теперь между собой Франция и Бургундия или находятся в мире?

— Во всяком случае, граф, вам это лучше знать, чем мне, — возразил Квентин, — я давно уже оставил французский двор и с тех пор не имел оттуда известий.

— Вот видите, как легко иногда задавать вопросы и как трудно на них отвечать, — сказал граф. — Знайте же, что я и сам не в состоянии разрешить эту загадку, хотя и провел при дворе герцога в Перонне всю последнюю неделю. А так как от разрешения ее зависит, считать ли вас свободным человеком, или нет, то в настоящую минуту я должен объявить вас своим пленником. Тем не менее, если вы были действительно полезны моей родственнице, если вы служили ей верой и правдой и если вы чистосердечно ответите на вопросы, которые я вам предложу, ваше положение улучшится.

— Графиня Круа может быть лучшим судьей в этом деле, и потому за нужными вам разъяснениями благоволите обратиться к ней. Что же касается правдивости моих ответов, то вы будете судить о них сами, когда предложите ваши вопросы.

— Ого, как гордо! — пробормотал граф. — Совсем как подобает молодцу, который носит на шляпе бант своей дамы и поэтому считает необходимым разговаривать со всеми свысока. Прекрасно, молодой человек! Надеюсь, вы можете без всякого ущерба для вашего достоинства сообщить мне, давно ли вы состоите при особе графини Изабеллы Круа.

— Граф Кревкёр, — сказал Квентин, — если я отвечаю на вопросы, задаваемые таким оскорбительным тоном, то делаю это только потому, что боюсь, как бы мое молчание не было истолковано в дурном смысле для той, которую мы оба должны уважать. Я сопровождаю графиню Изабеллу со дня ее отъезда из Франции во Фландрию.

— Ого! Другими словами, с тех самых пор, как она бежала из Плесси-ле-Тур? И, как стрелок шотландской гвардии, вы сопровождаете ее, конечно, по особому приказанию короля Людовика?

После того, как Квентину стали известны предательские намерения французского короля против графини Изабеллы, при выполнении которых, как, по-видимому, рассчитывал Людовик, погиб бы, защищая ее, и молодой шотландец, — он не считал себя более чем-либо обязанным королю. Тем не менее, он решил, что ему не следует обманывать доверие короля (искреннее или притворное, все равно), и потому ответил, что для него было достаточно приказаний его ближайшего начальства и что он ни о чем больше не расспрашивал.

— Довольно и этого, — сказал граф. — Все мы знаем, что король не позволит начальникам своей стражи рассылать каких-либо стрелков по белу свету в качестве паладинов, сопровождающих странствующих принцесс, если он не преследует при этом политических целей. Да, трудненько теперь будет королю Людовику утверждать, что он ничего не знал о бегстве графинь Круа, после того как стало известно, что их сопровождал стрелок его гвардии. Куда же, позвольте спросить, молодой человек, лежал ваш путь?

— В Люттих, граф, — ответил Квентин, — ибо дамы хотели отдаться под покровительство покойного епископа.

— Покойного?! — воскликнул Кревкёр. — Разве Людовик Бурбон умер? Герцог ничего не знал о его болезни… Когда же и отчего он скончался?

— Он покоится в кровавой могиле, граф, если только убийцы погребли его останки.

— Убийцы! Пресвятая матерь! Но это невозможно!

— Я собственными глазами видел, как совершилось это злодеяние, видел и много других ужасов, граф.

— Видел и не защитил! — воскликнул граф. — Вы должны были поднять весь замок против убийцы. Да знаете ли вы, что это — гнусное святотатство быть свидетелем такого преступления и не воспрепятствовать ему?

— Короче говоря, граф, — сказал Дорвард, — прежде чем совершилось это убийство, замок был осажден и взят извергом Марком с помощью восставших люттихцев.

— Я поражен, как громом! — воскликнул Кревкёр. — Люттих восстал! Шонвальд взят! Епископ умерщвлен! О, вестник несчастья! Никто еще не приносил столько горестных новостей. Говори, знал ты о восстании, о приступе, об этом убийстве? Говори! Ты стрелок любимой гвардии Людовика, а все это дело его рук: он, а не кто другой, направил эту стрелу. Говори же, или я велю тебя четвертовать.

— Если вы даже это сделаете, граф, вы и тогда не вырвете у меня никаких признаний, которые были бы противны чести шотландского дворянина. Я не более вас повинен в этих злодеяниях. Я так далек от участия в них, что боролся бы с негодяями до последнего издыхания, будь у меня хоть какие-нибудь средства для такой борьбы. Но что я мог сделать? Их были сотни, а я один. Главной моей заботой было спасти графиню Изабеллу, и, к счастью, мне это удалось. И все-таки, будь я поближе к тому месту, где бедный старик был так бесчеловечно убит, я отстоял бы его седую голову или отомстил бы за нее. Во всяком случае, я выразил открыто мое отвращение к этому преступлению и предупредил этим дальнейшие ужасы.

— Я верю тебе, юноша, — сказал граф. — Ты не в том возрасте и не такая у тебя натура, чтобы тебе можно было поручить подобное дело, хоть ты и достаточно навострился по части охраны дам… Но бедный, бедный епископ! Убит в своем собственном мирном жилище! Убит чудовищем, кровожадным злодеем, не побоявшимся осквернить дом, где он вырос, не побоявшимся обагрить руки кровью своего благодетеля. Но, или я не знаю Карла Бургундского, или его месть не замедлит разразиться так же неумолимо и жестоко, как жестоко и бесчеловечно было само преступление. Но если не нашлось бы другого мстителя, — тут он, обнажив меч, ударил себя в грудь обеими руками в железных рукавицах с такою силой, что зазвенела кольчуга, потом поднял их кверху и продолжал: — тогда я, Филипп Кревкёр, даю клятву, что у меня не будет других помыслов, кроме мщения за смерть Людовика Бурбона. Я отомщу его убийцам, где бы я их ни нашел, в лесу или в поле, в городе или в селении, на горах или в долине, при королевском дворе или в храме… Обрекаю на это все мое достояние, мои земли и замки, друзей и вассалов, мою жизнь и честь.

Облегчив душу этой клятвой, граф Кревкёр мало-помалу оправился от ужаса и изумления, в которое его поверг страшный рассказ о трагедии, разыгравшейся в Шонвальде; он принялся расспрашивать Квентина о подробностях ужасного злодеяния, и Квентин, не имевший ни малейшего желания выгораживать Марка, передал графу все с полной откровенностью.

— Но эти слепцы, эти непостоянные вероломные твари, эти люттихцы, — в бешенстве воскликнул Кревкёр, — как они могли, как они решились вступить в союз с гнусным разбойником и убийцей! Как они осмелились умертвить своего законного государя!

Здесь Дорвард поспешил сообщить разгневанному бургундцу, что люттихцы, или, по крайней мере, лучшие из них, хоть и возмутились против своего епископа, но не имели по-видимому намерения содействовать подлому замыслу Марка; что, напротив, если бы это было в их власти, они никогда бы не допустили этого убийства, что они были поражены ужасом, когда оно совершилось.

— Не говори ты мне об этих негодяях! — воскликнул Кревкёр. — Когда они восстали против епископа, единственный недостаток которого заключался в том, что он был слишком добр, когда с оружием в руках они ворвались в его мирный дом, что они могли замышлять, если не убийство? Когда они вступили в союз с Диким Вепрем Арденнским, известнейшим во всей Франции злодеем, на что другое они могли рассчитывать, кроме убийства, которое является его ремеслом? И, наконец, не сам ли ты сказал, что убийство совершено рукою одного из этих мерзавцев?.. Нет, я еще надеюсь увидеть при свете их собственных пылающих домов, каналы их города, переполненные кровью… Убить, и кого же?.. Такого доброго и великодушного человека. Другие ленники бунтуют от бедности, из-за тяжелых налогов, а эти наглецы просто с жиру бесятся.

И граф снова заломил в отчаянии руки. Квентин понимал, что горе Кревкёра усугублялось его старой дружбой с покойным епископом, и потому молчал, боясь растравить эту скорбь каким-нибудь неуместным замечанием, скорбь, смягчить которую он все равно не был в силах.

Но граф вновь и вновь возвращался к тягостной теме, без конца осыпая Квентина расспросами о смерти епископа и взятии Шонвальда, и вдруг, словно что-то припомнив, спросил, что стало с графиней Амелиной и почему ее нет с племянницей.

— Я интересуюсь этим не потому, — добавил граф с презрением, — что считаю ее отсутствие особенной потерей для графини Изабеллы. Хотя Амелина ей и тетка и, в сущности, добрая женщина, но на всем свете не сыщешь второй такой сумасбродной бабы. Я убежден, что ее племянница едва ли решилась бы на нелепый побег из Бургундии во Францию, если бы не эта взбалмошная старая дура, которая только и думает, как бы ей кого-нибудь сосватать или самой выйти замуж.

Какая оскорбительная речь для слуха влюбленного! Бедный юноша! Быть вынужденным выслушивать подобные вещи, сознавая, как бесполезна и смешна была бы всякая попытка с его стороны убедить графа, даже с оружием в руках, что он совершает преступление, говоря о графине Изабелле, об этой жемчужине ума и красоты, как о девушке, которая могла поддаться влиянию своей сумасбродной, глупой тетки. Нет, такая клевета не должна пройти безнаказанно! Но открытое, хотя и строгое лицо Кревкёра и явное презрение его к тем чувствам, которые наполняли сердце Квентина, заставили молодого человека сдержаться не потому, чтобы он испугался графа, но из боязни показаться смешным.

Под влиянием этого страха Квентин, хотя и с горечью в сердце, ограничился довольно бессвязным сообщением о бегстве графини Амелины из Шонвальда в самом начале осады. Впрочем, он и не мог рассказать об этом событии более обстоятельно, не выставив в смешном виде близкую родственницу Изабеллы, а отчасти и самого себя в качестве предмета ее запоздалых надежд… В заключение своей запутанной речи он рассказал о дошедшем до него слухе, будто бы графиня Амелина попала в руки Гильома Марка.

— Надеюсь, что святой Ламбер внушит ему мысль жениться на ней, — сказал Кревкёр, — и, кажется, негодяй вполне на это способен ради ее мешков с золотом, точно так же, как способен перерезать ей горло, когда он ими завладеет или когда их содержимое истощится.

Затем граф принялся выпытывать у Квентина подробности путешествия двух дам: расспрашивал его, как они себя вели в пути, где останавливались, кто их сопровождал. Отвечая на эти щекотливые вопросы, сконфуженный и раздосадованный юноша не мог скрыть своего смущения от проницательного взгляда старого воина и придворного, который, резко оборвав свой допрос, отъехал от Квентина, заметив на прощанье:

— Гм… да… так оно и есть, как я думал. Во всяком случае, с одной стороны; но надеюсь, что, по крайней мере, та, другая, не потеряла рассудка… Позвольте вас просить пришпорить коня, господин стрелок, и выехать вперед, пока я переговорю с графиней Изабеллой; я знаю теперь достаточно, чтобы беседовать с ней обо всех этих печальных обстоятельствах, не оскорбляя ее деликатности, хотя, быть может, мне и пришлось отчасти задеть ваши чувства… Еще минуту, молодой человек, одно слово, прежде чем мы расстанемся. По-видимому, вы совершили весьма счастливое путешествие по волшебной стране грез, полное героических приключений, розовых надежд и несбыточных мечтаний. Забудьте же все это, — добавил он, похлопывая Квентина по плечу, — забудьте странствующую красавицу и вспоминайте об этой даме, как о высокородной графине Круа. И даю вам слово, что ее друзья, — за одного, по крайней мере, я готов поручиться, — в свою очередь, будут помнить только оказанные вами услуги и забудут, о какой недостижимой награде вы имели смелость мечтать.

Взбешенный тем, что ему не удалось скрыть от проницательного Кревкёра свои чувства, над которыми тот явно издевался, Квентин ответил с негодованием:

— Граф, если мне понадобится ваш совет, я сам его спрошу, когда стану дорожить вашим мнением обо мне.

— Так, так! — воскликнул граф. — Я очутился между Амадисом и Орианой[52], и теперь мне остается только ждать вызова.

— Вы говорите об этом, граф, как о чем-то невозможном; а между тем, когда я скрестил копье с герцогом Орлеанским, я мог пролить кровь почище крови Кревкёров… Когда я померялся силами с Дюнуа, я имел противником лучшего воина Франции…

— Да просветит небо твой разум, милый друг, — сказал Кревкёр, продолжая издеваться над влюбленным рыцарем. — Если ты говоришь правду, тебе на редкость повезло. Право, если судьбе было угодно послать тебе такое испытание, прежде чем у тебя выросла борода, ты сойдешь с ума от тщеславия раньше, чем станешь мужчиной. Меня же рассердить ты не можешь, а можешь только рассмешить. Поверь, хотя бы ты и сражался с принцами и спасал графинь по какому-то капризу фортуны, которая любит пошутить, это еще не значит, чтобы ты был ровней своих случайных противников или еще более случайной спутницы. Я понимаю, что ты, начитавшись романов, размечтался и вообразил себя паладином; но ты не должен сердиться на друга, который, желая тебе добра, заставит тебя очнуться от сладких грез, если бы даже он сделал это несколько сурово и грубо.

— Граф Кревкёр, моя семья… — начал было Квентин.

— Я не о семье говорю, — перебил его граф, — я говорю о звании, о состоянии и высоком положении, которые создают непреодолимые преграды между различными классами. Что же касается рождения, то все мы происходим от Адама и Евы.

— Граф, — повторил Квентин, — мои предки Дорварды из Глэн-Гулакина…

— Ну, — сказал Кревкёр, — если твои предки древнее Адама, значит, и толковать больше не о чем. Доброго вечера!

Он, осадив коня, подождал графиню, которой его намеки и советы, при всем доброжелательстве собеседника, были еще более неприятны, чем Квентину. А Квентин ехал впереди, бормоча про себя: «Холодный, дерзкий себялюбец! Хотел бы я, чтобы ты попался на глаза шотландскому стрелку, у которого будет в руках мушкетон!»

К вечеру путники прибыли в город Шарлеруа на Сомме, где Кревкёр решил оставить графиню Изабеллу, которая, после пережитых ею волнений и испытаний и после почти пятидесяти миль безостановочного пути, была не в силах ехать дальше.

Граф поручил ее, совершенно разбитую как духом, так и телом, попечениям игуменьи женского монастыря в Шарлеруа, родственнице семей Кревкёр и Круа, на благоразумие и доброту которой он мог вполне положиться. Сам же Кревкёр остановился лишь для того, чтобы дать необходимые указания начальнику небольшого бургундского гарнизона, занимавшего город. Граф распорядился, чтобы на все время пребывания в монастыре графики Изабеллы Круа туда была поставлена почетная стража: официально — для обеспечения ее безопасности, но в действительности — с целью предупредить всякую ее попытку к побегу. Предупредив начальника гарнизона о необходимости соблюдать особенную осмотрительность, граф в качестве основания для этого выставил дошедшие до него слухи о каких-то беспорядках в Люттихском округе. Но он решил лично отвезти герцогу Карлу печальную весть о мятеже и убийстве епископа во всех ее ужасающих подробностях. Поэтому, раздобыв свежих лошадей для себя и для свиты, он немедленно выехал дальше, намереваясь совершить безостановочный переезд до Перонны. Квентину Дорварду он объявил, что берет его с собой, причем насмешливо извинился, что лишает его приятного общества.

— Надеюсь, впрочем, — добавил граф, — что такой истинный рыцарь и кавалер, во всяком случае, предпочтет прогулку при луне столь прозаическому времяпрепровождению, как сон, в котором могут находить удовольствие только простые смертные.

Квентин, уже и без того огорченный разлукой с Изабеллой, готов был ответить на эту новую насмешку негодующим вызовом, но, зная, что граф только посмеется над его гневом и ответит презрением на вызов, решил выждать более удобного случая, чтобы потребовать удовлетворения у этого гордого рыцаря. Квентин возненавидел графа из-за его постоянных насмешек почти так же, как Дикого Вепря Арденнского. Как бы то ни было, он принужден был сопровождать Кревкёра, и небольшой отряд поспешно выехал из Шарлеруа по дороге в Перонну.